Секретные поручения

— А теперь? — спросил Рулев.

У него длинные и сильные, проворные пальцы. Лена Давыдова не сомневалась, что этот Рулев ставит рекорды по скоростному расстегиванию лифчиков.

— Волосы ниже, — сказала она.

Рулев яростно заработал стеркой и карандашом. Линия лба зависла над самыми бровями.

— Верхняя губа короче. Когда он говорил, у него в уголке рта пузырьки были.

Пузырьки Рулев рисовать не стал. Верхнюю губу укоротил и подтянул к носу.

— Ну?..

В это время в коридоре раздались громкие нервные шаги. Дверь распахнулась, в комнату вошла Таня Лопатко, в руке она держала незажженную сигарету.

— Дай огня, Рулев. Что у вас слышно?

— Ничего, — мрачно сказал Рулев, доставая из кармана зажигалку. — Говорят, не похоже рисую.

— Не может быть, — раздраженно бросила Таня.

Она прекрасно знала, что для нужд идентификации весь цивилизованный мир использует специальные лаборатории с картотекой типов лиц и их фрагментов; в крайнем случае прибегают к услугам профессиональных художников. Рулев никогда не был профессиональным художником и никогда не станет им. Ему только уродцев в газете рисовать. Но на весь Тиходонск имеется лишь одна действующая лаборатория, и чтобы вщемиться в ее рабочий график, следователю нужно иметь на руках дело с кучей малой трупов. Так что приходится брать что дают."

"— Наш Рулев замечательный художник, — механически произнесла Таня Лопатко, разглядывая рисунок. — С его помощью тиходонской милиции удалось поймать и обезвредить добрый десяток бандитов и угонщиков.

— Восемь человек, — уточнил Рулев.

У каждого из этих восьмерых имелся или шрам на лице, или здоровенная бородавка, или какое-нибудь явное уродство. Бородавки Рулев рисовать умел.

— Но здесь все равно чего-то не хватает, — упрямилась Давыдова.

— Чего именно?

— Ну… Не знаю. У него в лице было что-то неприятное. Похож на кого-то.

— На кого?

— Говорю же: не знаю.

— В твоих показаниях записано, что нападавший находился очень близко от тебя, — сказала Таня Лопатко.

— Он дышал мне в лицо.

— Да, именно так. Ты должна была его хорошенько рассмотреть, Лена. Напряги-ка память, давай…

Лена Давыдова отвернулась к стене и напрягла память. Она вспомнила, как в одной из соседних комнат снимали на фото ее грудь с лиловыми синяками, которые остались после того злополучного обеда в «Пилоте». Сейчас фотография подшита к делу, менты могут пялиться на нее сколько кому влезет, да и фотограф наверняка штампанул для себя пару лишних копий. Лена уже жалела, что послушалась подругу Регинку Бурак и связалась с милицией.

— Кажется, у него что-то с носом было, — неуверенно сказала она минуту спустя. — Нос, он у него… — Лена Давыдова запнулась, подыскивая верное слово. — Поросячий. Да, точно. Очень курносый, вздернутый.