Пороки и их поклонники

Он погружался в поцелуй, как будто бездна заманивала его и наконец-то заманила, но это было совсем не страшно, только радостно и немножко больно, и хотелось еще, и снова, и опять, и пахло от нее домом, чистотой и свежей прелестью, как пахло в детстве, когда мать пекла на завтрак рогалики и не было в мире ничего лучше, чем этот горячий и радостный запах, и сейчас он вспомнил его – без боли и тревоги, как будто воспоминания вдруг отпустили его, позволили жить дальше.

Ну, вот и все. Ты пришел. Ты дома. Ты в безопасности.

Он целовал ее и знал, что его новая жизнь – продолжение старой, той, по которой он так тосковал, той, в которой “мы все были вместе”, – и она, наконец, нашлась, эта жизнь.

И все у него еще будет, будет, будет – вечер вдвоем, серьезный взгляд, обещание рая, и все обязательства на свете, и уют дедовского дома, и яблоневый сад, и маленькие дети, и качели под елкой, и “папа приехал!”, и рогалики на завтрак, и длинный патлатый пацан, свалившийся невесть откуда, и английский стишок, и разгромленная постель – то, ради чего на самом деле стоит жить, а не опостылевший “холостяцкий флэт”, тренажер и вечная боль в спине.

Он перехватил ее поудобнее, под спину, и даже укусил, потому что совсем не знал, как обо всем этом ей сказать, чтобы она поняла, но она, кажется, и так понимала, потому что прижималась к нему, трогала его, тискала и целовала так, что зубы скрипнули о зубы.

…Он отвезет ее в Лондон, чтобы она полюбила все то, что любит он, – парки, белок, дождь, траву, каштаны, пабы, смешных собак и старые машины. Он отвезет ее в Звенигород, на дачу, и покажет домик, где отсиживался, как раз когда приезжали те самые Капицы, потому что он боялся старика и прятался от него. Он отвезет ее в Питер и покажет школу, где учился, потому что был “одаренный”, а самая лучшая школа для “одаренных” была тогда в Питере, на улице Савушкина. И еще Неву, и Исаакия, и Каменноостровский проспект, и парк на Елагином острове, и Спас, и Сенатскую площадь в сдержанном обрамлении европейских дворцов, и фонтаны, и скверы, и стрелку Васильевского острова, которую так гордо и празднично омывает река, и Биржу, и кофейни, и дома серого камня, и крохотный дорогущий “Bed&Breakfast”, где они станут жить, и все на свете, а на свете так много всего, что он любит и что еще только будет любить – вместе с ней!..

И тут их, конечно, застукал вернувшийся Федор Кузьмич Монахов.

– Ишь ты! – удивился он издалека. – Вот как даже! Скажу, скажу Марье, что опоздали мы со смотринами!

Архипов открыл бессмысленные глаза и долго таращился в то место, где только что была его Маша, и ничего не мог сообразить, а потом сообразил, наконец.