Порочная месть

Он хочет, чтобы я поехала с ним.

— А где мой дом, Кейн? — шепчу, опуская глаза на подрагивающие пальцы.

— Рядом со мной.

Когда-то это было все, что я хотела услышать, но сейчас мне кажется, что этого недостаточно. Наверное, потому что эго любящей женщины во мне все еще сильно, и не готово покорно склонить голову перед растущим эго мать.

— Кейн, ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя, и возможно, я буду дурой, что говорю такое… но я не хочу, чтобы ты делал это, потому что я имела неосторожность от тебя забеременеть. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным.

— Ты всерьез думаешь, что я забираю тебя к себе, потому что чувствую себя обязанным растить вместе ребенка? — его голос звучит спокойно, но каждое слово будто напитано искренним недоумением от такого предположения. — Ни одного мужчину невозможно удержать ребенком, Эрика. Мы не в девятнадцатом веке, да и я далеко не благородный рыцарь.

— Я просто подумала… что сложившиеся обстоятельства могли не оставить тебе выбора.

— Я давно научился не идти на поводу обстоятельств. Предпочитаю менять их под себя.

Возможно, мне и не стоит спрашивать, ведь я услышала, все что хотела. Даже больше, чем ожидала… Но я все спрашиваю.

— И могло быть иначе?"

"— Сама по себе идея отцовства никогда не приводила меня в неописуемый восторг, хотя бы потому, что у меня не было времени об этом думать. Поэтому ты ошибаешься, полагая, что новость о твоей беременности что-то кардинально изменила в моем отношении. Если бы меня что-то не устраивало, мы всегда могли разрешить вопрос другим способом.

— Каким?

— Будь на твоем месте любая другая женщина я бы настаивал на том, что этого ребенка не было, — спокойно произносит Кейн.

— Звучит жестоко, — шепчу, пытаясь осмыслить услышанное.

— А почему родителями принято называть двоих, а право решать рожать ребенка или нет, должны быть лишь у одного? Моя ДНК имеет то же право голоса.

Очевидно, моя растерянность написана у меня на лице, потому что Кейн добавляет:

— Я предпочитаю говорить правду, Эрика. Это меня более чем устраивает.

— Хорошо, что твоя правда ко мне милосердна, Кейн.

Глупо расстраиваться из-за того, как бы могло быть, будь на моем месте кто-то другой, или у Кейна было ко мне другое отношение. Сейчас я хочу радоваться тому, что получила лучшие ответы на все тревожащие меня вопросы: я для него особенная, и дело вовсе не в ребенке.

— Теперь ты готова ехать?

В молчании я киваю и в этот момент впервые вижу, как Кейн по-настоящему улыбается. Небольшие морщинки собираются в уголках глаз, а радужка перестает быть непроницаемо-темной. Сейчас она цвета переливающегося на солнце коньяка, а улыбка, пусть лишь одними губами, — самая красивая из всего, что я видела.