Попытка – не пытка

– И долго ты на меня потом злился?

Он удивленно посмотрел на меня:

– Нет. Я же любил тебя бешено. Я голову терял от любви. Ты помнишь, как мы в Сочи отдыхали? Разве ты ничего не видела? Да я тогда в 1937 году страну новым курсом повел ради тебя!

Я расплакалась:

– Ты знаешь, я, наверное, настолько там влюблена, что ничего не соображаю…

Он повернул мою руку и посмотрел на стрелки часов:

– На сколько ты пришла?

– На два часа, – закусила я губы. – Это ужасно?

Он прижал меня к себе:

– Ты сделала мне щедрый подарок. Наградила после пятнадцати лет воспоминаний. Знаешь, когда я там, в 1937 году, узнал, что ты не вернешься… Думаю, что-то подобное я, наверное, испытал в твоей реальности, когда на нас немцы напали. Мне показалось, что у меня земля из-под ног ушла. Почти неделю я был дезориентирован.

– А если бы я вернулась? Ты бы и не понял, может быть, как я тебе нужна?

– Понял бы я все. Только ты не вернулась. Потом я снова работал, затем эта война…

– Так она была?! – воскликнула я.

– Мы открыли второй фронт. И когда Европа уже превратилась в огненное месиво, прошли по восточной части, заняли Берлин и восьмого мая в одиннадцать часов ночи приняли капитуляцию. А в Москве…

– А в Москве уже было девятое мая… – закончила я за него знакомую фразу. – Скажи, ты доволен тем, как все сложилось?

Он мрачно усмехнулся:

– Нет. Слишком много потерь. Полтора миллиона советских граждан.

– Полтора миллиона! – воскликнула я. – Ты помнишь, сколько погибло на войне в моей реальности?

– Этой реальности нет. – Он, как в былые годы, поправил мои волосы. – Есть только одна реальность – та, в которой я живу. И в ней уже пятнадцать лет нет тебя. Это вторая причина, по которой я не могу быть доволен собой. Но теперь поздно об этом говорить. Тогда я сделал ошибку. Но я там, в 1937 году, я ее больше не повторю.

– Почему? А если тебе захочется еще что-то спросить, проверить?

Он протянул мне тонкий конверт:

– Потому что, прочитав это, я многое узнаю. А ты же помнишь, я доверяю только себе.

После этого я стала расспрашивать его о тысяче разных вещей, без которых, как мне казалось, я могу что-то упустить, не понять в наших отношениях с ним самим в 1937 году. Он рассказывал мне, давал советы, объяснял какие-то детали, до которых я не могла додуматься самостоятельно. Говорил о том, что мне следует делать, если что-то складывается именно так, а не иначе. Я выяснила у него столько всего, о чем он никогда даже примерно не упоминал пятнадцать лет назад. И когда до моего возвращения оставалось десять минут, я спросила:

– А почему ты сейчас мне так свободно рассказал обо всем?

– Потому что ты больше никогда не вернешься.

– Знаешь, – прошептала я, глядя на пачку «Герцеговины». – Мне было так интересно, почему ты перестал курить трубку.