Поместье с привидениями

Он призвал весь свой здравый смысл, до этого никогда его не подводивший.

Он сделал несколько шагов, очутился у двери, забрал телефон из рук Глафиры, нажал на кнопку отбоя, невзирая на доносившийся оттуда мужской бубнеж, притянул ее к себе и поцеловал. В его руках она издала какой-то невразумительный писк, скорее удивленный, чем напуганный. Глеб Ермолаев не обратил на это ни малейшего внимания.

Губы у нее были прохладные и свежие, а тоненькое тело под насквозь мокрым спортивным костюмом легонько дрожало, то ли оттого, что она замерзла, то ли все-таки от страха перед его напором. При этом Глафира не вырывалась и даже не отстранялась, а отвечала на его поцелуй, не очень страстно, но довольно умело. Что ж, весталкой она не была. И это обстоятельство немного огорчило, но в то же время и раззадорило Ермолаева.

– Простудишься, – прошептал он, оторвавшись от ее уже чуть припухшего рта, потянул за края ее худи, стянул через голову, чуть охнул, обнаружив под ним кружевную пену лифчика, удерживающего не очень большую, но совершенную грудь.

Именно такую, как ему нравилось. Странно, до этого момента Глеб Ермолаев был совершенно убежден, что ему нравились пышногрудые женщины. Размер третий, не меньше.

Кожа под кружевами была тонкая, нежная, очень белая, как будто этим летом ее вообще не касались солнечные лучи. Глафира все еще дрожала, поэтому он рывком стянул с себя футболку, вывернул и одним движением надел ее на Глафиру, передавая тепло своего большого, крайне разгоряченного сейчас тела. Не удержавшись, оттянул ворот, слишком для нее широкий, приложился губами к выступившей хрупкой ключице, как тавро поставил.

– Так теплее, – сказал он, словно объясняя происходящее. – Нельзя ходить в мокром.

Глафира смотрела на него во все глаза, но молчала, словно признавая за ним право поступать так, как ему хочется. Впрочем, все всегда признавали за Ермолаевым это право. Где-то раздавался какой-то надсадный звук, словно комар зудел, очень надоедливый и громкий. Глеб не сразу сообразил, что это надрывается ее телефон, который он отшвырнул на ковер. Она покосилась, переступила ногами, как норовистая лошадь, словно обдумывая, бежать к телефону или не стоит.

– Хочешь ответить?

– Нет. Да. Не знаю.

Голос у нее был хриплый, как будто она только что долго занималась любовью, и от этого голоса в голове у Глеба что-то сдвинулось и поехало в сторону, и сердце тяжело забухало в груди, и еще некоторые изменения в организме, начавшиеся в тот момент, когда он увидел ее грудь, едва прикрытую кружевом, стали совсем уж очевидными и доставляющими определенные неудобства.

– Пожалуйста, отпустите меня, – попросила Глафира тихо, но твердо.

Смелый и решительный Глеб Ермолаев не осмелился ослушаться.