Горькая полынь моей памяти

– Твою мать! – подорвался он, подхватывая Элю, впиваясь ладонью в тонкую шею.

Переломить ничего не стоит. Одно сжатие, один поворот до щелчка.

– Твою мать, – повторил он, как заведённый.

В голове отщёлкнул тумблер. Листья отрывного календаря, кружащиеся, складывающиеся аккуратной стопочкой в дни, недели, месяцы. Тридцать девять недель с момента похорон Тима до рождения Серафимы.

Тридцать девять недель! Столько, чтобы выносить ребёнка. Его ребёнка! Девочку с рыжеватыми косичками, синеглазую, как её мама.

Сон… просто сон… Пусть Иблис засунет свою страшную пасть себе в задний проход, если это был сон!

– Твою мать! Эля! Долго ты собиралась молчать?! – он увидел ужас в синих глазах, отчаяние, животный страх, тут же отпустил руку, давя рвотные позывы при взгляде на красные пятна на белой шее.

– Ты заберёшь её? Заберёшь? – отодвигалась Эля по дивану, натягивая на себя простынь. – Не забирай, пожалуйста, не забирай, не надо, не забирай… – слышалось сквозь всхлипывания и покашливания. – Не забирай…

– Я не стану забирать у тебя Серафиму, – почти по слогам ответил Дамир, силясь произнести спокойно, получилось, как у солдафона на параде – гортанный, невнятный, охающий звук. – Не стану. Успокойся, – подтянул на себя перепуганную до икоты женщину. – Не стану.

– Она моя, моя девочка, моя дочка.

– Твоя, – соглашался Дамир. А чья ещё, конечно Элина… и его. Его Файзулина Серафима Дамировна, названная в честь чу-до-твор-ца.

– Моя, – послышался упрямый писк.

– Твоя, – ещё раз согласился.

– Почему мама плачет? – раздалось сзади, Дамир резким движением перехватил покрывало, набрасывая себе на грудь, благо всё, что ниже пояса было скрыто простынёй.

– Ударилась, – с вымученной улыбкой проговорила Эля, судорожно вытирая слёзы. – Палец ушибла.

– Надо подуть, – деловито посоветовала Серафима, забралась поближе к маме, начала старательно дуть и приговаривать: – У кошки боли, у птички боли, а у мамы не боли. И у Кирпич не боли. П-ф-ф-ф-ф, не больно больше?

– Нет, – всхлипнула Эля, обнимая дочку. – Не больно.

– Тогда не плачь!

– Не буду.

– Иди сюда, – Дамир подхватил малышку, отвлекая. Он уже успел сходить в спальню, одеться, теперь показывал глазами Эле, что ей не мешало бы сделать то же самое. – Будем завтракать или смотреть «Холодное сердце»? – зашёл сразу с козырей, мгновенно переключая внимание малышки с ушибленного пальца мамы на сказку. Что и говорить, Олаф – отличный снеговик, прекрасный помощник в деле отвлечения от обнажённой мамы в постели чужого дяди.

– Холодное сердце!

– Отлично, включай, – он протянул Серафиме пульт, и пока та разбиралась с кнопками, быстро собрал постельное бельё и заправил диван.