Солнце полуночи

Следующая страница начиналась с середины предложения: «…возможно, обе дамы не выдержали бы такого длительного испытания, несмотря на требования приличий и материнские чувства…»[5]*

Захватив толстую пачку страниц, она резким движением перевернула ее, будто прочитанное ее рассердило. Но чем? Сюжет только начинал развиваться, появились первые намеки на конфликт свекрови и невестки. Состоялось знакомство с главным героем, Эдвардом Феррарсом, превозносились достоинства Элинор Дэшвуд. Я перебрал в памяти всю предыдущую главу, пытаясь отыскать что-нибудь потенциально оскорбительное в донельзя благовоспитанной прозе Остин. Что могло растревожить Беллу?

Она остановилась на заглавной странице «Мэнсфилд-парка». И начала читать новый роман – том у нее в руках был сборником.

Но дочитала лишь до седьмой страницы – на этот раз я следил за текстом вместе с ней. Не успела миссис Норрис подробно разъяснить, как опасно было бы Тому и Эдмунду Бертрамам не встречаться с их кузиной Фанни Прайс, пока все они не повзрослеют, как вдруг Белла скрипнула зубами и захлопнула книгу.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она отложила книгу в сторону и перекатилась на спину. И закатала рукава, открывая солнцу руки выше локтей.

Почему не что иное, как семейная история, вызвало у нее такую реакцию? Еще одна загадка. Я вздохнул.

Она лежала совершенно неподвижно, только один раз отвела волосы от лица. Они раскинулись веером вокруг ее головы – река каштанового оттенка. Одно движение руки, и она опять замерла.

При свете солнца она выглядела воплощением безмятежности. Что бы ни потревожило ее душевный покой, теперь оно улетучилось. Дыхание замедлилось. Прошло несколько длинных минут, и ее губы задрожали. Она что-то бормотала во сне.

Меня охватили неловкость и раскаянье. Потому что мой нынешний поступок, строго говоря, не относился к хорошим, хоть и не был настолько плох, как мои еженощные визиты. В сущности, сейчас я не вторгался на чужую территорию – дерево росло на соседнем участке – и не совершал более тяжких преступлений. Но я же знал: с наступлением ночи я опять сделаю то, что заслуживает осуждения.

Даже сейчас меня тянуло нарушить границы. Спрыгнуть на землю, бесшумно приземлиться на цыпочки, подкрасться к ее уголку, освещенному солнцем. Просто чтобы быть к ней ближе. Расслышать ее слова, будто она шепчет их для меня.

Меня удерживали от этого поступка отнюдь не мои ненадежные нравственные принципы, а мысль о том, что сам я окажусь на солнце. Даже в тени моя кожа казалась неестественной, похожей на камень, и мне не хотелось видеть Беллу и себя бок о бок под ярким светом. Различия между нами уже были непреодолимы и достаточно мучительны даже без этой картины, возникшей у меня в воображении.