Полет Стрижа

Полгода кудесники из травматологии колдовали над его челюстью. Даже на суде он не мог говорить, зато очень веселил публику своей пламенной жестикуляцией, с такой энергией кивая головой, соглашаясь с судьей или противореча ему, мыча что-то или размахивая руками, что присутствующие в зале еле сдерживались от смеха. ""Прямо Чаплин!"" — шепнул один заседатель другому.

Челюсть лейтенанту все-таки собрали, хотя дикция пострадала навсегда. Что поделать — все-таки пятнадцать вставных зубов. Хуже было с репутацией Голомы. Над ним смеялись, он обижался, ерепенился, лез из кожи вон, но никто не воспринимал его всерьез. Время от времени он проявлял инициативу и творил такое, что все покатывались со смеху, а начальство хваталось за голову и как можно дальше засовывала рапорты о присвоении ему очередного звания.

— Стиш! — снова начал Голома со своей изумительной дикцией. — Ты у меня по штунке ходить будес! Яшно?

— Вы бы лучше, гражданин лейтенант, в сторону отходили, если меня еще увидите, а то знаете, — Анатолий перешел на доверительный тон, — второй раз точно не соберут. Уж поберегите себя.

И, обойдя лейтенанта, Стриж пошел дальше, хохоча над собственными словами и покачивая головой.

— Стремно!

8

Из милиции он прямиком направился в центр города. Собственно, городом его родной населенный пункт назвать можно было скорее по числу населения, а так, вообще-то, огромная деревня, несуразно длинная, зажатая с одной стороны Волгой, а с другой — магистральной железной дорогой. В наличии имелись три бесконечные улицы и множество коротких переулков и тупичков. За железной дорогой, на холмах, начали строить лет тридцать назад, и там был вполне приличный микрорайон из пятиэтажек. Но вся жизнь Стрижа прошла в старом городе, он знал его как свои пять пальцев, знал и любил.

Не торопясь он дошел до того места, которое местные жители называли центром: здание Совета, ныне Думы, Дом культуры — шедевр шестидесятых годов в пародийном стиле под Парфенон, и центральный универмаг."

"Стриж решил побродить по рядам разложивших на лотках свой товар купцов, купчишек, коробейников и просто старух с водкой и семечками. Он останавливался, спрашивал цену, удивлялся. Жизнь за десять лет сделала слишком крутой поворот, и все это никак не укладывалось у него в голове. Его поражали все эти тысячи, десятки и сотни тысяч. Он не понимал, много это или мало. Первый раз за этот день он растерялся.

Наконец, остановился у торгашей с «приезжей» внешностью, путаясь в деньгах, купил килограмм апельсинов.

Долго стоял у коммерческого ларька, пяля глаза на пакеты и фотографии с голыми и полуголыми девицами.

Отошел какой-то вспотевший, ошарашенный, нервно поправил штаны, пробормотал про себя: ""Ладно, потом разберемся"".