Полдень, XXII век

Он быстро повернул голову, всмотрелся и, заулыбавшись, потряс раскрытой ладонью. Машка обернулась и обрадованно заорала:

Я вылез на траву, снял маску и вытер лицо. Дядька улыбался, разглядывая меня.

– Сколько пометил? – спросила Машка деловито.

– Одного. – У меня сводило челюсти.

– Эх ты, – сказала Машка. Она помогла мне снять аквастат, и я растянулся на траве. – Вчера он двух пометил, – пояснила Машка. – Позавчера четырех. Если так будет, лучше прямо перебираться к другому озеру. – Она взяла полотенце и принялась растирать мне спину. – Ты похож на свежемороженого гусака, – объявила она. – А это Леонид Андреевич Горбовский. Он астроархеолог. А это, Леонид Андреевич, мой папа. Его зовут Станислав Иванович.

Жилистый Леонид Андреевич покивал, улыбаясь.

– Замерзли, – сказал он. – А у нас здесь так хорошо – солнце, травка…

– Он сейчас отойдет, – сказала Машка, растирая меня изо всех сил. – Он вообще веселый, только замерз сильно…

Было ясно, что она тут про меня наговорила всякого и теперь изо всех сил поддерживает мою репутацию. Пусть поддерживает. У меня не было времени этим заниматься – я стучал зубами.

– Мы с Машей здесь очень за вас беспокоились, – сказал Горбовский. – Мы даже хотели за вами нырять, но я не умею. Вот вы, наверное, даже не можете представить себе человека, которому ни разу не приходилось нырять на работе… – Он опрокинулся на спину, повернулся на бок и подперся рукой. – Завтра я улетаю, – сообщил он доверительно. – Просто не знаю, когда мне снова случится полежать на травке у озера и чтобы была возможность понырять с аквастатом…

– Валяйте, – предложил я.

Он внимательно посмотрел на аквастат и потрогал его.

– Обязательно, – сказал он и лег на спину.

Он заложил руки под голову и смотрел на меня, медленно помаргивая редкими ресницами. Было в нем что-то непобедимо располагающее. Не знаю даже, чт<о> именно. Может быть, глаза – доверчивые и немного печальные. Или то, что ухо у него оттопыривалось из-под повязки как-то очень уж потешно. Насмотревшись на меня, он перевел глаза и уставился на синюю стрекозу, качающуюся на травинке. Губы у него нежно вытянулись дудкой.

– Стрекозочка, – произнес он. – Стрекозулечка. Синяя… Озерная… Красавица… Сидит себе аккуратненько, смотрит, кого бы слопать… – Он протянул руку, но стрекоза сорвалась с травинки и по дуге ушла к камышам. Он проводил ее глазами, а потом снова улегся. – Как это сложно, друзья мои, – сказал он, и Машка тотчас села и впилась в него круглыми глазами. – Ведь совершенна, изящна и всем довольна! Скушала муху, размножилась, а там и помирать пора. Просто, изящно, рационально. И нет тебе ни духовного смятения, ни любовных мук, ни самосознания, ни смысла бытия…

– Машина, – сказала вдруг Машка.