Любовь в полдень

 — Прежде чем отправится в Гемпшир, — прошептал Кристофер в приоткрытые горячие губы, — попрошу у вашего отца согласия на официальное ухаживание. Одобряете?

— О да! — воскликнула Пруденс, просияв от восторга. — О, Кристофер... означает ли это, что вы отдали мне сердце?

— Мое сердце в ваших руках, — бесцветным голосом отозвался капитан. Он продолжал обнимать прелестную мисс Мерсер, но смотрел не на нее, а в абстрактную даль за окном.

Вот только сердца, которое можно было бы отдать, больше не существовало.

— Где она? — с этими словами капитан Фелан ворвался в дом родителей Одри в Кенсингтоне. Расставшись с Пруденс, он помчался к невестке. — И кто она?

Одри ничуть не испугалась.

— Будь добр, перестань на меня кричать. О чем ты?

— Пруденс сама отдавала тебе письма или это делал кто-то другой?

— Ах, вот в чем дело, — невозмутимо произнесла Одри, взяла пяльцы и принялась с интересом рассматривать незаконченную вышивку. — Итак, ты наконец понял, что переписку вела вовсе не мисс Мерсер. Что же ее выдало?

— То обстоятельство, что она знает содержание моих писем, однако понятия не имеет о тех, которые посылала сама. — Кристофер стоял возле дивана и испепелял грозным взглядом. — Ведь это одна из ее подруг, не так ли? Немедленно говори, кто именно!

— Не могу сказать ничего определенного.

— Участвовала ли в подлоге Беатрикс Хатауэй?

Одри закатила глаза.

— С какой стати Беатрикс понадобилось бы заниматься чем-то подобным?"

"— Из мести. Я когда-то сказал, что ее место в конюшне.

— Но ты отрекся от своих слов.

— А ты утверждала, что я это сказал! Немедленно положи пяльцы, иначе надену их тебе на голову! Постарайся понять, Одри: я покрыт шрамами с головы до ног, прострелен, проколот, проткнут штыком и порван шрапнелью. Меня лечили пьяные в стельку доктора, едва не падавшие с ног. — Наступила долгая томительная пауза. — Но никогда мне не было так больно и плохо, как сейчас.

— Мне очень жаль, — тихо отозвалась Одри. — Ни за что не согласилась бы участвовать в этой истории, если бы знала, что ты можешь пострадать. Началось все с благих намерений, с желания сделать добро. Во всяком случае, так мне кажется.

— Добро? — Больно было сознавать, что кто-то воспринимает тебя как объект жалости. — Но какого черта ты ввязалась в обман?

— Я едва понимала, в чем дело! — вспыхнула Одри. — Ухаживала за Джоном и сама уже едва не умирала. Не ела, не спала, от усталости и истощения я не сознавала, где день, а где ночь. Совсем не думала об этих злосчастных письмах и уж тем более не подозревала, что они способны навредить.

— Проклятие! Еще как способны!

— Ты хотел верить, что беседуешь с Пруденс. — Одри пошла в наступление. — Иначе сразу бы понял, что пишет не она.