Покаяние пророков

И это осознание насилия заставило Мастера сопротивляться; он не в силах был поднять голову, но дотянулся рукой и стал отковыривать, сгребать вязкую, сохнущую массу. Наугад, скрюченными пальцами он зацепил твердую кромку возле уха и одним движением сорвал с лица облепляющую тяжесть, как коросту.

Перед глазами возникло чужое расплывчатое лицо, и тотчас раздался панический картавый голос:

— Он жив! Доктор! Вы сказали: он уже мертв, — а он еще жив! Он сорвал гипсовую маску!

Мастер сморгнул белесую пелену — рядом с незнакомцем появилась Лидия Игнатьевна.

— Пить, — попросил он. — Воды… Перепуганная сиделка сдернула с его головы бинт, которым была подвязана челюсть, приложила к губам край стакана, но руки ее тряслись, вода разливалась.

Тогда он приподнялся, высвободил вторую руку, сам сделал несколько глотков, после чего растер лицо, перепачканное гипсом, и мокрую грудь.

— Горит, — пожаловался. — Больно…

В изголовье оказался еще и врач, таращил глаза, мотал головой.

— Не может быть… Консилиум установил смерть…

— А я предупреждал! — прокартавил незнакомец. — Я же вам говорил, следует дождаться трупного окоченения!

Быстрее всех справилась со страхом и паникой Лидия Игнатьевна, схватила полотенце, стала вытирать лицо академика.

— Уйдите отсюда! Все уйдите отсюда! Оставьте нас. Только сейчас он обнаружил, что на улице свет — должно быть, раннее утро, ибо солнце доставало окна кабинета уже в седьмом часу. И это обстоятельство неприятно его поразило.

— Не хочу, — проговорил Мастер. — Зачем… рассвет? Неужели я…

— Да, уже утро, — уставшим и оттого почти спокойным голосом отозвалась Лидия Игнатьевна. — Как вы мучились, господи… И вроде бы все кончилось, пришел специалист снимать маску…

— Все болит, — признался он. — Почему я не умер?

— Вы умерли… В шесть утра был последний консилиум…

— Почему я… снова жив?

— Это знает лишь Всевышний…

— Сейчас позову доктора, поставит обезболивающее…

— Но у вас опять будут… страшные судороги… На это нельзя смотреть.

— Вы обязаны… исполнять мою волю.

Сиделка протерла влажным бинтом его лицо, заменила подушку, испачканную гипсом, поправила одеяло.

— Здесь вам будет тяжело, нет специальной аппаратуры. — Она, как всегда, подбирала слова. — В Москве открыли первый хоспис… Там есть все, чтобы облегчить… Если человек долго умирает. Я буду с вами, хоть месяц, хоть два…

— Прикажете мне… так долго мучиться?

— Врачи говорят, бывают и такие случаи. А в хосписе… специальное оборудование, медики. Я сейчас позвоню, и придет машина.