Поэт и Русалка

Он был уже довольно стар, почти совершенно седые волосы свисали неухоженными прядями по обе стороны узкого, морщинистого, унылого лица. Неприятного впечатления он не производил, но это мизантропическое уныние во взгляде, в лице, во всей фигуре поневоле угнетало свежего человека.

— Ну, здравствуйте, Грюнбаум, — сказал граф непринужденно. — Это и в самом деле вы, собственной персоной, а я уж надеялся, что нас с помощью фальшивого посланца заманили в какой-то жуткий уголок, где можно будет схватиться с нечистью, браво звеня серебряным клинком и выкрикивая заклинания…

— Вы счастливы, ваше сиятельство, — грустно отозвался хозяин. — Вы всегда шутите… Завидую. Я эту способность давно утратил…

— Ну, кто же был виноват? — чуть пожав плечами, отозвался граф с некоторым намеком на холодок в голосе. — Вас, я слышал, в свое время, много лет тому, мудрые люди упорно предупреждали, что царь Соломон был прав, и во многом знании многие печали — особенно когда речь идет о специфическом знании, не к ночи будь помянуто…

— Последовать бы их советам в то безвозвратно прошедшее время… — со вздохом сказал Грюнбаум. — Располагайтесь, господа. Быть может, приказать подать чаю или вина?

— Нет, пожалуй…"

"Барон вдруг издал громкий нечленораздельный вопль, словно индеец из американских дебрей, и от этого крика волей-неволей холодок прошел по коже. Проследив в том направлении, куда барон указывал набалдашником трости — причем его рука, следует отметить, нисколько не дрожала, — Пушкин и сам оказался близок к тому, чтобы высказать обуревавшие его мысли и чувства вслух.

Невысокое пламя в камине почти сплошь состояло не из языков огня, а из ало-прозрачных созданий наподобие ящериц, лениво шевелившихся так, словно они были неотъемлемой частью огня. Небольшие, с ладонь длиной, ящерки, сквозь которые просвечивала кирпичная кладка каминной трубы, пребывали в неустанном движении, переплетаясь, словно бы плавая в воздухе над рдеющими углями, выписывая загадочные пируэты, пытаясь поймать хвосты друг друга, совершенно не обращая внимания на застывших в удивлении Пушкина с бароном, зачарованно приблизившихся к камину настолько, что жар пламени — настоящего, не иллюзии — ощущался на лицах.

— Не бойтесь, друзья мои, — сказал граф будто бы даже со скукой. — Это и есть пресловутые саламандры, огненные духи. Совершенно безобидные создания, от которых ни пользы, ни вреда. Господин Грюнбаум в очередном приступе магического рвения их призвал еще семь лет назад… ах, даже восемь? Простите, я запамятовал. Теперь не представляет, что с ними, собственно, делать.