Поиграем, мышка?

Какое тут спать? Я вся, мягко говоря, на взводе.

Меня снова накрывает волной иррационального удовольствия от этого «моя». Все-таки опьянение у меня явно присутствует, иначе почему бы я так глупо радовалась столь собственническим заявлениям в мой адрес? Мне еще и самой хочется проявить собственнические порывы в ответ. Очень хочется. И проявлять их всю ночь напролет, как минимум. Это мне очень-очень поможет.

Поняв, что опять завожусь и начинаю нетерпеливо ерзать на сидении, шумно дыша, пытаюсь отвлечь себя, вспоминая все, что слышала и узнала сегодня, стараясь хоть как-то утрясти это все в голове и разложить по полочкам, но в результате на смену пошлым мыслям приходят обратно тревожные. Очень тревожные.

— Ты ранен? — не выдержав, я все-таки поворачиваюсь к мужчине, сидящему рядом, и принимаюсь тщательно его осматривать. — Этот псих говорил... и твой друг спрашивал... а я забыла, прости. А ты на руках меня нес. Тебе же больно, наверное.

Рошад бросает на меня пылающий взгляд. Боже, до чего же притягательный мужик. Хочу не могу.

— Не переживай. Я ранен не в том значении, которое ты в это слово вкладываешь. Скорее повреждена моя энергоструктура. Это... неприятно и болезненно, но не смертельно. Я восстановлюсь. Это тоже лишь вопрос времени.

— Как это энергоструктура? Хотя, нет, — поднимаю руки, переводя дыхание и чувствуя, как от резкого движения в голове все мутится. — Не объясняй сейчас. Это я хочу услышать на свежую голову. Скажи лучше, о чьей смерти шла речь, когда твой товарищ говорил о том, что подходящее тело найдут? Он же меня имел в виду.

— Да. Тебя нужно спрятать, — хмуро кивает Рошад, но я ощущаю в нем странную смесь досады с удовлетворением.

— Но... этот Хас... боже, это реально твой брат? Он же все равно будет знать, что я жива?

— Да, будет. Но если все твои знакомые на Земле будут думать, что ты мертва, то тебя ему никто и не выдаст.

— А как же моя семья? — шепчу потерянно. — Моя мама? Мы с ней не в самых близких отношениях... но все же она расстроится.

— Расстроится? — еще больше хмурится мой собеседник. — Странное определение возможных чувств матери в данной ситуации.

— Очень расстроится, — уточняю я. Тоже хмуро. И отворачиваясь."

"Смутная и давящая мысль о маме и ее реакции на мою возможную смерть накрывает меня болезненной беспросветной тоской. Давней и, как мне казалось, почти изжитой. И застарелой обидой. Потому что... вряд ли мое исчезновение ее сильно опечалит. Она... именно, что расстроится. Погрустит немного. Польет картинно слезы, оплакивая «кровиночку», а потом скоропостижно и бурно утешится в объятиях новой любви. И нет, я не утрирую. Просто... я уже это видела. Давно. Когда умер мой брат.