Пограничник. Том 8: Операция "Ловец Теней"

Внешне он казался совершенно спокойным, разве что во взгляде его поблёскивала раздражительность вперемешку со злостью. И тем не менее по лицу его, по тому, как нервно он крутил большими пальцами сплетённых рук мельницу, я понимал, что он раздумывает. Решает, как ему поступить.

— Это будет произвол, — снова выступил вперёд Ковалёв, — если вы отправите старшего сержанта Селихова на гауптвахту — знайте, завтра же я подам рапорт о переводе на другое место службы. Я не стану служить там, где не уважают совсем никаких правил!

«Вот как. А Ковалёв-то оказался смелым парнем, — подумал я, — принципиальным. Кажется, я начинаю его уважать».

Ковалёв при этом глянул на меня. Решительный взгляд его тут же стал несколько растерянным. Он не выдержал смотреть мне в глаза и торопливо отвел их. Несколько замешкавшись, сказал:

— Ничего личного, Селихов. Меня волнует только надлежащее исполнение правил.

Ничего не сказав ему в ответ, я только хмыкнул. Зато обратился к Лазареву:

— Не многовато ли происшествий для одного дня, а, товарищ старший лейтенант? И меня на губу, и рапорт от товарища замбоя. У начальства будут вопросы.

Ни единая мышца не дрогнула на лице Лазарева. Только лишь большие пальцы продолжали торопливо мелькать в сплетённых у него на животе руках.

А потом он внезапно вдохнул.

— Ладно. Кажется, я погорячился.

Такая его реакция, откровенно говоря, меня удивила. Я ожидал, что он, как настоящий баран, станет упираться до конца. Станет психовать, закатит истерику, но точно не включит заднюю.

Даже пограничники принялись переглядываться в полнейшем недоумении.

— П-правда? — округлил глаза Ковалёв.

— Правда, — Лазарев медленно встал. — Товарищи пограничники, а также вы, товарищ лейтенант. Выражаю вам свои извинения. Признаю — погорячился. Первый опыт у меня в должности начальника заставы. Раньше только зампалитом служил. Так что вы понимаете, все допускают ошибки. Ну и я допустил. Потому впредь заверяю — такого больше не повторится.

Нарыв, наблюдая за Лазаревым, даже приоткрыл рот.

Его извинения стали для остальных погранцов обезоруживающими. Для меня — в высшей степени подозрительным.

«Всё, что делается тут, на Шамабаде, будет служить благой цели» — вспомнились мне слова Тарана.

Неужели и эта сумасбродная выходка тоже?

И чего добился этот человек? Этот Лазарев? Какая у него была цель? Мерзкая месть? Тогда бы он пошёл до конца, а я и правда бы сидел на губе. И хотя это меня мало волновало, он бы повёл себя так, как и надлежит вести себя офицеру-самодуру — до последнего настаивать на собственной правоте, когда уже и самому очевидно, что попал впросак.

Так чего он добился? Только одного — окончательно уронил собственный авторитет. Всё. И для меня это выглядело так, будто такой исход и был запланирован.