Пограничье

   И никогда ему не было так плохо.

   Он стоял, прижавшись лбом к двери, за которой плакала его жена, и с пугающей искренностью думал о том, что готов на многое, даже на возвращение к прошлому существованию — назвать его жизнью язык не поворачивался — только бы найти нужные слова.

   Боцман, наивно полагавший, что старше своего капитана лет на двадцать или около того, и имевший в каждом порту Пограничья по любимой — и тут он не лукавил — жене, советовал с опытностью умудренного жизнью товарища:

   — Кэп, слова найдутся. Обождите. Не нужно гнать время.

   А время гнать хотелось. Восемь лет прошло, а вкус жизни все еще не наскучил, ее по-прежнему было мало. Красок моря, свежести ветра, аромата утреннего кофе, сладости сонного поцелуя. Поэтому он рвал жилы, наверстывая упущенное, жил на полную катушку и никак не мог нажиться.

   Сигни появилась на его горизонте случайно. Воздушным облачком набежала на бирюзовый небосвод, а потом ослепила своей невинностью, своею простотой и безоговорочно покорила преданной любовью.

   Сигни... Она смотрела на него доверчивым оленьим взглядом, не зная о том, что это он виновен в том, что случилось с ее родителями. Он и никто другой.

   Может, если бы он признался себе в этом раньше, удалось избежать этих двух бессмысленных смертей?

   Надо было уезжать из Пограничья. И все они пытались начать новую жизнь по обеим сторонам от Призрачного леса. Пытались, а что толку? Все закончили одинаково: вернулись назад, притянутые непонятным магнитом, который тоской прожигал сердце, не позволяя отлучиться надолго. Четверо из них вернулись, что бы здесь умереть: Петр, Макс, Вацлав и Лель...

   Созвучно болезненным мыслям мужа, Сигни громко всхлипнула, и Гай, не выдержав, постучал в дверь.

   — Малыш, открой... Ты заболеешь...

   Конечно же она не открыла, но он все равно вошел, потому что для Гая Ботана давно уже не существовало запертых дверей.

   Сигни стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в яркое покрывало.

   — Детка... — опустился рядом и почти невесомо провел рукой по спине. — Я не знаю, что сказать...

   — Не говори ничего, просто...

   Она порывисто обняла его и прижалась мокрым лицом к горячей шее.

   — У меня больше никого нет!

   Нет. Не говорить ей. Просто не говорить. Черная совесть не станет еще чернее, если он не скажет своей юной жене о том, почему умерли ее родители. Ни ей, ни кому бы то ни было другому.

   — Угу, — прижалась тонким станом и на выдохе всхлипнула:

   — Га-ай! Мне так плохо...

   — Я знаю, малыш...

   — Гай, не бросай меня, ладно? Я так тебя люблю...

   Предательское сердце дернулось навстречу нежным словам. А может, Все-таки сказать? Но замолчало испуганно: нет, ни в коем случае. Не поймет. Не простит. Замкнется в себе или, что еще хуже, бросит. Молчание — золото.