Атомный поезд

Оксана надела свой красный сарафан, босоножки на шпильках и жемчужные украшения, когда она ковыляла по пыльному просёлку мимо бурьяна и лопухов, казалось, что это какая-то кинозвезда, спрыгнувшая из нездешней экранной жизни в сельскую глубинку Тиходонского края. Идти было неудобно, ноги и босоножки запылились, приподнятое настроение сменилось раздражением.

— Давай быстрее, подруга! — с хохотом подбадривала её Света. Она надела короткое ярко-голубое платье в блёстках и кроссовки, которые уже в машине сменила на чёрные «лодочки». Кавалеры в гражданских костюмах с галстуками выглядели вполне цивильно, только водитель — весёлый увалень Толян был в военном камуфляже с закатанными рукавами. Кудасов подумал было, что он тоже военный, но по разговору быстро понял, что к армии тот не имеет ни малейшего отношения.

— На пилораме работы стало — невпроворот! — радостно сообщил тот. — Как консервный завод тиходонские выкупили, так и строят всё, так и ремонтируют. Говорят, скоро на полную мощность запустят… Но рабочих в основном привозных наймут. Наших брать не хотят: пьянь — говорят. Да оно и правильно. Только и приезжие пить будут, без этого не обойдётся.

Взяв у Александра платок, Оксана вытерла ноги, отряхнула босоножки.

— Неужели, чтобы куда-то выйти, надо всей перемазаться? Что же это за место такое? — пожаловалась она неизвестно кому.

— Э-э-э, девушка, это ты ещё не перемазалась! — радостно захохотал Толян. — Погоди, вот осень придёт, так ты по нашей грязи в сапогах не пройдёшь!

— Не подливай масла, Толян! — осадил водителя Шульгин."

"— Не пройдёт, клянусь не пройдёт! Сапоги в грязи останутся. Разве что босой… Тогда можно… Кстати, про сапоги… Ты, Игорь, форму-то получил? Отдал бы мне ватник и сапоги, а то я те сносил уже…

В Кротове за прошедшие полтора месяца произошли заметные изменения. Заброшенное общежитие консервного завода полным ходом ремонтировалось, на площади появились две торговые палатки и красочный, похожий на цирк шапито шатёр пивной, изрисованный логотипами «Балтика». Из «цирка» круглосуточно доносилась громкая музыка, но почти все места оставались свободными: аборигенов отпугивала не роль дрессированных животных, а несуразные цены — кружка слабого пенистого напитка стоила столько же, сколько бутылка забористого самогона. А если цена одна, то зачем покупать слабое вместо крепкого? Этот нехитрый принцип практичные селяне исповедовали задолго до того, как навязчивая реклама попыталась сделать из него откровение.