Без подводных камней

Рискну предположить, что они не были стопроцентными трезвенниками, порой Валерия Михайловна угощалась рюмочкой чего-нибудь вкусненького, и это происходило без всяких последствий, тихо-мирно, идиллично, просто именины сердца. Почему психоз развился у бедной экс-мадам Гаккель именно в тот день, когда Вероника хотела сообщить ей что-то важное?

– По версии Валерии Михайловны, та просто снова забоялась рожать.

– Да, и настолько сильно, что поехала в город. Вы помните, Ирочка, какая погода стояла в тот день?

– А я помню, что весь июнь было довольно жарко даже для меня, а для беременной дамы двадцать пять градусов воспринимаются как зной и духота. Это какой же силы надо иметь фобию, чтобы дачное приволье променять на раскаленный каменный мешок, и ради чего? Утешений, по сути, посторонней женщины, которая, очень может быть, притворяется любезной, а втайне ненавидит тебя за то, что ты увела ее мужа.

– Кстати, вот вам и ответ! Жара способствовала развитию патологического опьянения, вот и все.

– Дай бог, если так, – Гортензия Андреевна вздохнула, – мне, увы, не пришлось испытать всех прелестей интересного положения, но вы имеете в этой области солидный опыт, так скажите мне честно, стронулись бы вы с дачи в дикую жару без веской причины?

– Я-то нет, но Вероника была автомобилисткой.

– На мой взгляд, тоже довольно сомнительное удовольствие – провести целый час в раскаленной железной коробочке. И ради чего? Чтобы тебе подтерла сопли, по сути, чужая тетка? Впрочем, Ирочка, теперь это риторические вопросы. Любопытно, конечно, но ведь так с большинством дел. Очень редко когда получается выяснить все до донышка, всегда остаются мелкие загадки, несоответствия, несостыковки. Главное, что у вас было достаточно информации для справедливого решения. Вы сделали все правильно, не терзайтесь.

После недели в суде Шубников неожиданно понял, что соскучился по работе. Странно, он всегда презирал поликлинических врачей, считая их не то чтобы совсем дураками, но некими пингвинами от медицины. Формально птицы, только крылья для клинического полета мысли атрофированы.

Потом жизнь его разрушилась, он стал презренным человеком на презренной работе и воспринимал ее как каторгу, тягостную повинность, куда вынужден ходить, чтобы покупать на что-то выпивку и не загреметь за тунеядство.

Интересных случаев за все время работы было раз-два и обчелся, а закон перехода количества в качество здесь почему-то не работал, двадцать вскрытых за день гнойников не могли заменить ему одну резекцию желудка.

А в воскресенье вечером обнаружил, что не хочет в суд не просто потому, что в принципе никуда не хочет, а соскучился по своей дурацкой поликлинике.