Подвигъ

Когда Мартынъ пошелъ искать на Курфюрстендамѣ тотъ огромный скэтингъ-ринкъ, отъ котораго остались въ памяти: гремучій раскатъ колесиковъ, красная форма инструкторовъ, раковина оркестра, соленый тортъ-мокка, подававшійся въ круговыхъ ложахъ, и па-де-патинеръ, которое онъ танцовалъ подъ всякую музыку, подгибая то правый, то лѣвый роликъ, и Богъ ты мой, какъ онъ разъ шлепнулся, — оказалось, что все это исчезло безслѣдно. Курфюрстендамъ измѣнился тоже, возмужалъ, вытянулся, и гдѣ-то — не то подъ новымъ домомъ, не то на пустырѣ, — была могила большого тенниса въ двадцать площадокъ, гдѣ раза два Мартынъ игралъ съ матерью, которая, подавая снизу мячъ, говорила яснымъ голосомъ «плэй» и, бѣгая, шуршала юбкой. Теперь, не выходя изъ города, онъ добирался до Груневальда, гдѣ жили Зилановы, и отъ Сони узнавалъ, что безсмысленно ѣздить за покупками къ Вертхайму, и что вовсе не обязательно посѣщать Винтергартенъ, — гдѣ нѣкогда высокій потолокъ былъ, какъ дивное звѣздное небо, и въ ложахъ, у освѣщенныхъ столиковъ, сидѣли прусскіе офицеры, затянутые въ корсеты, а на сценѣ двѣнадцать голоногихъ дѣвицъ пѣли гортанными голосами и, держась подруки, переливались справа налѣво и обратно и вскидывали двѣнадцать бѣлыхъ ногъ, и маленькій Мартынъ тихо охнулъ, узнавъ въ нихъ тѣхъ миловидныхъ, скромныхъ англичанокъ, которыя, какъ и онъ, бывали по утрамъ на деревянномъ каткѣ.

Но пожалуй самымъ неожиданнымъ въ этомъ новомъ, широко расползавшемся Берлинѣ, такомъ тихомъ, деревенскомъ, растяпистомъ по сравненію съ гремящимъ, яснымъ и наряднымъ городомъ Мартынова дѣтства, — самымъ неожиданнымъ въ немъ была та развязная, громкоголосая Россія, которая тараторила повсюду — въ трамваяхъ, на углахъ, въ магазинахъ, на балконахъ домовъ. Лѣтъ десять тому назадъ, въ одной изъ своихъ пророческихъ грезъ (а у всякаго человѣка съ большимъ воображеніемъ бываютъ грезы пророческія, — такова математика грезъ), петербургскій отрокъ Мартынъ снился себѣ самому изгнанникомъ, и подступали слезы, когда, на воображаемомъ дебаркадерѣ, освѣщенномъ причудливо тускло, онъ невзначай знакомился — съ кѣмъ?.. — съ землякомъ, сидящимъ на сундукѣ, въ ночь озноба и запозданій, и какіе были дивные разговоры! Для роли этихъ земляковъ онъ попросту бралъ русскихъ, замѣченныхъ имъ во время заграничной поѣздки, — семью въ Біаррицѣ, съ гувернанткой, гувернеромъ, бритымъ лакеемъ и рыжей таксой, замѣчательную бѣлокурую даму въ берлинскомъ Кайзергофѣ, или въ коридорѣ нордъ-экспресса стараго господина въ черной мурмолкѣ, котораго отецъ шопотомъ назвалъ «писатель Боборыкинъ», — и, выбравъ имъ подходящіе костюмы и реплики, посылалъ ихъ для встрѣчъ съ собой въ отдаленнѣйшія мѣста свѣта.