Подвигъ

«Знаете, Мартынъ, она всегда говорила, что самое главное въ жизни — это исполнять свой долгъ и ни о чемъ прочемъ не думать. Это очень глубокая мысль, правда?» «Да, можетъ быть, — отвѣтилъ Мартынъ, невѣрной рукой суя недокуренную папиросу въ пепельницу. — Можетъ быть. Но вѣдь иногда это скучновато». «Ахъ, нѣтъ же, нѣтъ, — не просто дѣло, не работу или тамъ службу, а такое, ну такое, — внутреннее». Она замолчала, и Мартынъ замѣтилъ, что она дрожитъ въ легонькой своей пижамѣ. «Холодно?» — спросилъ онъ. «Да, кажется холодно. И вотъ, это нужно исполнять, а у меня, напримѣръ, ничего нѣтъ». «Соня, — сказалъ Мартынъ, — можетъ быть, вы..?» Онъ слегка отвернулъ одѣяло, и она встала на колѣнки и медленно подвинулась къ нему. «И мнѣ кажется, — продолжала она, вползая подъ одѣяло, которое онъ, ничего не слыша изъ того, что она говоритъ, неловко натянулъ на нее и на себя. — Мнѣ вотъ кажется, что многіе люди этого не знаютъ, и отъ этого происходитъ...» Мартынъ глубоко вздохнулъ и обнялъ ее, прильнувъ губами къ ея щекѣ. Соня схватила его за кисть, приподнялась и мгновенно выкатилась изъ постели. «Боже мой, — сказала она, — Боже мой!» И ея темные глаза заблестѣли слезами, и въ одно мгновеніе все лицо стало мокро, длинныя свѣтлыя полосы поползли по щекамъ. «Ну, что вы, не надо, я просто, ну, я не знаю, ахъ, Соня», — бормоталъ Мартынъ, не смѣя ея тронуть и теряясь отъ мысли, что она можетъ вдругъ закричать и поднять на ноги весь домъ. «Какъ вы не понимаете, — сказала она протяжно, — какъ вы не понимаете... Вѣдь я же вотъ такъ приходила къ Нелли, и мы говорили, говорили до свѣта...» Она повернулась и, плача, вышла изъ комнаты. Мартынъ, сидя въ спутанныхъ простыняхъ, безпомощно ухмылялся. Она прикрыла за собой дверь, но снова ее отворила, просунула голову. «Дуракъ», — сказала она совершенно спокойно и дѣловито, — послѣ чего засѣменила прочь по коридору.

Мартынъ нѣкоторое время глядѣлъ на бѣлую дверь. Когда онъ потушилъ свѣтъ и попробовалъ уснуть, послѣднее оказалось какъ будто невозможно. Онъ сталъ размышлять о томъ, что, какъ только забрезжитъ утро, нужно будетъ одѣться, сложить вещи и тихо уйти изъ дому прямо на вокзалъ, — къ сожалѣнію, онъ на этихъ мысляхъ и уснулъ, — а проснулся въ четверть десятаго. «Можетъ быть, это все было сонъ?» — сказалъ онъ про себя съ нѣкоторой надеждой, но тутъ же покачалъ головой и, въ приливѣ мучительнаго стыда, подумалъ, какъ это онъ теперь встрѣтится съ Соней. Утро выдалось неудачное: онъ опять некстати влетѣлъ въ ванную комнату, гдѣ Зилановъ, широко разставивъ короткія ноги въ черныхъ штанахъ, наклонивъ корпусъ въ плотной фланелевой фуфайкѣ, мылъ надъ раковиной лицо, до скрипа растиралъ щеки и лобъ, фыркалъ подъ бьющей струей, прижималъ пальцемъ то одну ноздрю, то другую, яростно высмаркиваясь и плюясь.