Подвигъ

Ни мужъ, ни жена не притворялись, — они дѣйствительно совершенно забыли о его присутствіи, погрузившись въ свои заботы. Алла, однако, сразу вернулась къ прежнему настроенію, посмѣялась, что въ Греціи такія скверныя дверныя задвижки — сами выскакиваютъ, — а на тревожный вопросъ Мартына пожала плечами: «Ахъ, я увѣряю тебя, онъ ничего не замѣтилъ». Ночью Мартынъ долго не могъ уснуть и все съ тѣмъ же недоумѣніемъ прислушивался къ самодовольному храпу. Когда, черезъ три дня, онъ съ матерью отплывалъ въ Марсель, Черносвитовы пріѣхали провожать въ Пирей: они стояли на пристани, держась подруку, и Алла улыбалась и махала мимозовой вѣткой. Наканунѣ, впрочемъ, она всплакнула.

На нее, на эту заглавную картинку, оказавшуюся послѣ снятія полупрозрачнаго листка, грубоватой, подчеркнуто яркой, Мартынъ снова опустилъ дымку, сквозь которую краски пріобрѣтали таинственную прелесть.

И на большомъ трансатлантическомъ пароходѣ, гдѣ все было чисто, отшлифованно, просторно, гдѣ былъ магазинъ туалетныхъ вещей, и выставка картинъ, и аптека, и парикмахерская, и гдѣ по вечерамъ танцовали на палубѣ тустэпъ и фокстротъ, — онъ съ восторженной грустью думалъ о той милой женщинѣ, о ея нѣжной, слегка впалой груди и ясныхъ глазахъ, и о томъ, какъ непрочно похрустывала она въ его объятіяхъ, приговаривая: «Ай, сломаешь». Межъ тѣмъ, близка была Африка, на горизонтѣ съ сѣвера появилась лиловая черта Сициліи, а затѣмъ пароходъ скользнулъ между Корсикой и Сардиніей, и всѣ эти узоры знойной суши, которая была гдѣ-то кругомъ, гдѣ-то близко, но проходила невидимкой, плѣняли Мартына своимъ безплотнымъ присутствіемъ. А по пути изъ Марселя въ Швейцарію онъ какъ будто узналъ любимые ночные огни на холмахъ, — и хотя это не былъ уже train de luxe, а простой курьерскій поѣздъ, тряскій, темный, грязный отъ угольной пыли, волшебство было тутъ, какъ тутъ: эти огни и вопли во мракѣ... По дорогѣ, въ автомобилѣ, между Лозанной и дядинымъ домомъ, расположеннымъ повыше въ горахъ, Мартынъ, сидя рядомъ съ шоферомъ, изрѣдка съ улыбкой поворачивался къ матери и дядѣ, которые оба были въ большихъ автомобильныхъ очкахъ и одинаково держали на животахъ руки. Генрихъ Эдельвейсъ остался холостъ, носилъ толстые усы, и нѣкоторыя его интонаціи да манера возиться съ зубочисткой или ковырялкой для ногтей напоминали Мартыну отца. При встрѣчѣ съ Софьей Дмитріевной на вокзалѣ въ Лозаннѣ, дядя Генрихъ разрыдался, рукой прикрылъ лицо, но погодя, въ ресторанѣ, успокоился и на своемъ пышноватомъ французскомъ языкѣ заговорилъ о Россіи, о своихъ прежнихъ поѣздкахъ туда. «Какъ хорошо, — сказалъ онъ Софьѣ Дмитріевнѣ, — какъ хорошо, что твои родители не дожили до этой страшной революціи. Я помню превосходно старую княгиню, ея бѣлые волосы...