Подвигъ

Въ кофейняхъ подавали крохотную чашку со сладкой черной бурдой въ придачу къ огромному стакану ледяной воды. На заборахъ вдоль пляжа трепались афиши съ именемъ русской пѣвицы. Электрическій поѣздъ, шедшій въ Афины, наполнялъ праздный голубой день легкимъ гуломъ, и все стихало опять. Сонные домишки Афинъ напоминали баварскій городокъ. Желтыя горы вдали были чудесны. На Акрополѣ, среди мраморнаго мусора, дрожали на вѣтру блѣдные маки. Прямо среди улицы, какъ будто невзначай, начинались рельсы, стояли вагоны дачныхъ поѣздовъ. Въ садахъ зрѣли апельсины. На пустырѣ великолѣпно росло нѣсколько колоннъ; одна изъ нихъ упала и сломалась въ трехъ мѣстахъ. Все это желтое, мраморное, разбитое, уже переходило въ вѣдѣніе природы. Та же судьба ожидала въ будущемъ новую до поры до времени гостиницу, гдѣ жилъ Мартынъ.

И, стоя съ Аллой на взморьѣ, онъ съ холодкомъ восторга говорилъ себѣ, что находится въ далекомъ, прекрасномъ краю, — какая приправа къ влюбленности, какое блаженство стоять на вѣтру рядомъ со смѣющейся растрепанной женщиной: яркую юбку то швырялъ, то прижималъ ей къ колѣнямъ вѣтеръ, наполнявшій когда-то парусъ Уллиса. Однажды, блуждая съ Мартыномъ по неровнымъ пескамъ, она оступилась, Мартынъ ее поддержалъ, она поглядѣла черезъ плечо на высоко поднятую каблукомъ вверхъ подошву, пошла, оступилась снова, и онъ, наконецъ рѣшившись, впился въ ея полураскрытыя губы и во время этого долгаго, не очень ловкаго объятія, едва не потерялъ равновѣсія, она тоже пошатнулась, высвободилась и со смѣхомъ сказала, что онъ цѣлуется слишкомъ мокро, надо подучиться. Мартынъ ощущалъ въ ногахъ возмутительную дрожь, сердце колотилось, онъ злился на себя за это волненіе, напоминавшее минуту послѣ школьной потасовки, когда товарищи восклицали: «Фу, какъ ты поблѣднѣлъ!» Но первый въ его жизни поцѣлуй — зажмуренный, глубокій, съ какимъ-то тонкимъ трепыханіемъ на днѣ, происхожденіе котораго онъ не сразу понялъ, былъ такъ хорошъ, такъ щедро отвѣчалъ на предчувствія, что недовольство собой вскорѣ развѣялось, и пустынный вѣтренный день прошелъ въ повтореніяхъ и улучшеніяхъ поцѣлуя, а вечеромъ Мартынъ былъ совершенно разбитъ, словно таскалъ бревна. Когда-же Алла въ сопровожденіи мужа вошла въ столовую, гдѣ онъ и мать уже чистили апельсины, сѣла за сосѣдній столикъ, проворно развернула конусъ салфетки и, съ легкимъ взлетомъ рукъ, уронила ее къ себѣ на колѣни, послѣ чего придвинулась со стуломъ, — Мартынъ медленно запунцовѣлъ и долго не рѣшался встрѣтиться съ нею глазами, а когда наконецъ встрѣтился, то въ ея взглядѣ не нашелъ отвѣтнаго смущенія.

Жадное, необузданное воображеніе Мартына не могло бы ладить съ цѣломудріемъ. Мартынъ несовсѣмъ былъ чистъ.