Подвигъ

Расчитавъ, что изъ ресторана умѣстно будетъ еще разъ позвонить Дарвину, онъ направился въ «Пиръ Горой», гдѣ въ прошломъ году столовался. Изъ гостиницы ему отвѣтили, что Дарвинъ еще не вернулся. «Двадцать пфенниговъ съ васъ, — сказала напудренная дама за прилавкомъ. — Мерси».

Хозяиномъ ресторана являлся тотъ самый художникъ Данилевскій, который бывалъ въ Адреизѣ, — небольшого роста, пожилой уже человѣкъ, въ стоячемъ воротникѣ, съ румянымъ дѣтскимъ лицомъ и русой бородавкой подъ глазомъ. Онъ подошелъ къ столику Мартына и застѣнчиво спросилъ: «Бабарщокъ вкусный?» — (онъ испытывалъ странное тяготѣніе какъ разъ къ тѣмъ звукамъ, которые ему трудно давались). «Очень», — отвѣтилъ Мартынъ и, — какъ всегда, съ чувствомъ щемящей нѣжности, — увидѣлъ Данилевскаго на фонѣ крымской ночи.

Тотъ сѣлъ бокомъ къ столу, поощрительно глядя, какъ Мартынъ хлебаетъ супъ. «Я вамъ говорилъ, что по нѣкоторымъ свѣдѣніямъ они-бы, они-бы, они безвыѣздно живутъ въ усадьбѣ, — удивительно...»

(«Неужели ихъ не трогаютъ? — подумалъ Мартынъ. — Неужели все осталось попрежнему, — эти, напримѣръ, сушеныя маленькія груши на крышѣ веранды?»).

«Могикане», — задумчиво сказалъ Данилевскій.

Въ зальцѣ было пустовато. Плюшевые диванчики, печка съ колѣнчатой трубой, газеты на древкахъ.

«Все это измѣнится къ лучшему. Знаете, я-бы бабами, большими бабами, хотѣлъ расписать стѣны, если-бы это не было такъ грустно. Одежды — прямо пожары, но блѣдныя лица съ глазами лошадей. Такъ у меня выходитъ, по крайней мѣрѣ. Япъ, япъ, пробовалъ. Или можно тута, а внизу, а внизу — опушку. Помѣщеніе мы расширимъ, тутъ, тутъ и тамъ все снимемъ, я вчера вызвалъ мастера, но онъ почему-то не пришелъ».

«Много бываетъ народу?» — спросилъ Мартынъ.

«Обыкновенно — да. Сейчасъ не обѣденный часъ, не судите. Но вообще... И хорошо представлена литературная быратья. Ракитинъ, напримѣръ, ну, знаете, журналистъ, всегда въ гетрахъ, большой проникёръ... А на дняхъ, бу, а на-дняхъ, бу, Сережа Бубновъ, буй, буй, — неистовствовалъ, билъ посуду, у него запой, любовное несчастье, нехорошо, — а вѣдь это же жениховствомъ папахло».

Данилевскій вздохнулъ, постукалъ пальцами по столу и, медленно вставъ, ушелъ на кухню. Онъ опять появился, когда Мартынъ снималъ свою шляпу съ вѣшалки. «Завтра шашлыкъ, — сказалъ Данилевскій, — ждемъ васъ», — и у Мартына мелькнуло желаніе сказать что-нибудь очень хорошее этому милому, грустному, такъ мелодично заикающемуся человѣку; но что, собственно, можно было сказать?

Пройдя черезъ мощеный дворъ, гдѣ посрединѣ, на газонѣ, стояла безносая статуя и росло нѣсколько туй, онъ толкнулъ знакомую дверь, поднялся по лѣстницѣ, отзывавшей капустой и кошками, и позвонилъ.