Подвигъ

Влетѣлъ ночной экспрессъ, черезъ минуту тронулся опять, и Мартына пронзило мгновенное желаніе выскочить, вернуться на благополучную, на сказочную, ферму. Но станція уже сгинула. Глядя въ окно, онъ ждалъ появленія Молиньякскихъ огней, чтобы проститься съ ними. Вотъ они разсыпались вдалекѣ, — они были такъ хороши, даже какъ-то не вѣрилось... «Скажите, — обратился Мартынъ къ кондуктору, — вонъ эти огни, это — Молиньякъ?» «Какіе огни?» — спросилъ тотъ и взглянулъ въ окно, — но тутъ все заслонилъ вдругъ поднявшійся скатъ. «Во всякомъ случаѣ это не Молиньякъ, — сказалъ кондукторъ. — Молиньякъ не виденъ отсюда».

На швейцарской границѣ Мартынъ купилъ «Зарубежное Слово» и едва повѣрилъ глазамъ, замѣтивъ внизу крупный заголовокъ фельетона: «Зоорландія». Подписано было «С. Бубновъ». Это оказался короткій, чудеснымъ языкомъ написанный разсказъ «съ налетомъ фантастики», какъ выражаются критики, и въ немъ Мартынъ со смущеніемъ и ужасомъ узналъ (словно произошла страшная непристойность) многое изъ того, о чемъ онъ говорилъ съ Соней, — но все это было странно освѣщено чужимъ, бубновскимъ, воображеніемъ. «Какая она все-таки предательница», — подумалъ Мартынъ и въ порывѣ острой и безнадежной ревности вспомнилъ, какъ видѣлъ однажды Бубнова и Соню, идущихъ по темной улицѣ подруку, и какъ увѣрилъ себя, что обознался, когда Соня на другой день сказала, что была съ Веретенниковой въ кинематографѣ.

Моросило, горы были видны только до половины, когда, въ шарабанѣ, среди тюковъ, корзинъ и тучныхъ женщинъ, онъ пріѣхалъ въ деревню, отъ которой было десять минутъ ходьбы до дядинаго дома. Софья Дмитріевна знала, что сынъ скоро долженъ пріѣхать, — третій день ждала телеграммы, съ волненіемъ думая, какъ поѣдетъ его встрѣчать на станцію въ автомобилѣ. Она сидѣла въ гостиной и вышивала, когда услышала изъ сада басокъ сына и тотъ его круглый, глуховатый смѣхъ, которымъ онъ смѣялся, когда возвращался послѣ долгой разлуки. Мартынъ шелъ рядомъ съ раскраснѣвшейся Маріей, которая старалась выхватить у него чемоданъ, а онъ его на ходу все перемѣщалъ изъ одной руки въ другую. Сынъ былъ съ лица мѣдно-теменъ, глаза посвѣтлѣли, отъ него дивно пахло табачнымъ перегаромъ, мокрой шерстью пиджака, поѣздомъ. «Ты теперь надолго, надолго», — повторяла она счастливымъ, лающимъ голосомъ. «Вообще — да, — солидно отвѣтилъ Мартынъ. — Только вотъ недѣли черезъ двѣ мнѣ нужно будетъ съѣздить по дѣлу въ Берлинъ, — а потомъ я вернусь». «Ахъ, какія тамъ дѣла, успѣется!» — воскликнула она, — и дядя Генрихъ, который почивалъ у себя послѣ завтрака, проснулся, прислушался, поспѣшно обулся и спустился внизъ.

«Блудный сынъ, — сказалъ онъ входя, — я очень радъ тебя видѣть опять».