Подонок

— Да…Дёма хороший. — девочку на землю поставила.

Потом протянула руку к его щеке, но он резко дернулся назад, скривился от боли в колене.

— Твоя нога. Надо в травмопункт. Может ты ее сломал.

Беспокойство в ее голосе такое же болючее, как и «спасибо».

— Нормально все. Не трогай.

Выставил руку вперед. Захотелось оттолкнуть с такой силой, чтоб сама на дорогу вылетела, но не смог. На него «блюдца» смотрят.

«Папа…папа…папа…, - ее голосом, — Она что не знает как выглядит ее папа? — уже вопрос самому себе.

— Поехали ко мне я лед приложу, и рану на щеке промоем.

— Дёма, Дёма. Дёма.

Девочка стоит и дергает его за рукав куртки.

«А поехали. Отчего не поехать. Познакомимся поближе. Посмотрю с кем живешь и от кого родила»

— Поехали.

*1 Не хочу больше думать о тебе. Dabro

Они жили в маленькой двухкомнатной квартире. Назвать ее двухкомнатной можно было с натяжкой. Вторая комната представляла собой маленький квадрат с детской кроватью, окном и маленьким столиком.

— Кросы сними и в ванну мыть руки.

Сама сбросила свои туфли и нырнула в комнатные тапочки с какой-то глупой опушкой. Потом склонилась к ребенку, снимая с нее пальто, сапожки. Он не сразу понял, что смотрит на нее, как ошалелый. Не отрываясь. Как она приглаживает волосы дочери, как целует ее поцарапанную ручку. Каждый пальчик. Черт, он никогда не думал, что женщина может быть сексуальной в дурацких тапках, растрепанная, стоящая на корточках перед ребенком. Но она была. Реально была оху**но сексуальной, особенно прядь волос, которая упала ей на глаза, и она дунула на нее и вдруг резко обернулась к нему. Улыбка растаяла. Всегда, когда она смотрела на него ее хорошее настроение оканчивалось.

— Что такое? Да…у нас не хоромы.

— И что? По хер! — пожал плечами, пошел в маленькую ванную комнату, открутил кран, увидел, как подтекает вода, оставляя ржавые полосы в раковине. Полотенце висит чистое. Посмотрел на полку. Нет ничего, что указывало бы на то, что она живет не одна. Никакой мужской бритвы. Лосьона. Всего две щетки. Одна большая, вторая маленькая. Обе розовые. И мыло детское. Не жидкое, как он привык, а овальное в зеленой мыльнице. Черт! Неужели кто-то еще вот так живет? Внутри защемило, стало как-то паршиво и неуютно. Посмотрел на свое отражение в зеркале и увидел грязную, разодранную об асфальт щеку. Урод. В отражение хотелось плюнуть. Как много лет назад, когда сравнивал себя с Бодей. Накачанный, сильный, с красивыми чертами лица, Богдан и он с кривоватым, когда-то сломанным, носом, торчащими скулами, губошлеп.

— В кого он такой губошлеп? В твоих что ли? Рот как у буратино! — голос матери отца, звучит из детства. И собственное ощущение убогости и ущербности волной отвращение к самому себе. — Как от разных родителей. Такой красавчик Боденька и это отродье злобное.