Подарок для герцога. Вернуть отправителю!

Траурный вид богини перетряхнул во мне все органы. Рассыпал меня на атомы – так, что обратно не соберусь.

Представить не могла, какой крупной окажется эта утрата. Никогда больше не увидеть грайнитовых глаз? И самодовольную кривую ухмылку? Не пересчитать белые шрамы на загорелых плечах, сверяя артикулы? Шепча «мое, мое»?

– Но я еще не вдова!

– Габриэл в пограничном состоянии, в переходе. Ты не вдова, но уже не жена живого… Для этого мира он умер, Лизавета.

– Молчите. Это ужасные речи, – отмахнулась, рассыпаясь сильнее. На мелкие, мелкие ошметки. – Он ведь любимчик ваш…

– И я горюю. Я только что была на Священной Грейнской горе, тэр Томеус возносит молитвы за смерть герцога без боли и мук… Как и богини, он ведает, что записано в полотне. Сатар затаился, равновесие хрупко, переходы открыты. Я могу вернуть тебя сейчас. Ты спустишься с этой горы… и окажешься на своем «утесе».

Она щелкнула золотым пальцем, и вокруг меня завертелся знакомый зверек. Пакостница-россоха, так похожая в ночи на белую кошку Ворошиловых.

– Я проложу для тебя путь, – величаво объявила Вергана. – Побежишь за россохой и выйдешь в Хавране. Так работает тропа.

– Просто бежать? И выйду перед особняком Ворошиловых?

– А как выйдешь, передай Миландоре, что я не сержусь. Шутка была забавная. Как только она проживет земную жизнь, мы забудем наш спор.

Пятнистый горностай, прижимаясь брюшком к холодному полу, выжидательно наматывал круги. Но я не делала шага к дверям. От мысли, что я навсегда покину Сатар, делалось необъяснимо тошно.

– И вы позволите Габу умереть?

– Мне нравятся сильные воины, их путь тернист и прекрасен, но судьба герцога такова. Жизнь Габриэла Грейнского оборвется в ближайший час, – она достала из кармана прозрачную тряпочку, пробежалась глазами и удовлетворенно кивнула: никакой ошибки. – Так предначертано, это давно известно. Очень необычная смерть. Такая бросается в глаза. Сато вплела в его личное полотно оборванную нить… И ее не удлинить, не подвязать к другой, Лизавета.

Значит, все. Последний узелок, к которому все велось. Габ предчувствовал, что грядут перемены, что за мир в Сатаре придется платить…

– В ближайший час? – всхлипнула я, умываясь солеными слезами. Они обжигали щеки и раздражали кожу до красноты. – И нет никакого шанса исправить? Крошечного? Малюсенького?!

– Я не имею права вмешиваться в судьбы. Полотно плела другая богиня, праматерь.

– Но ты вмешалась! – я ткнула ей в лицо ладошкой с выгорающей тату."

"– Меня, знаешь ли, призвали… В последний день правления я была в раздрае, а в ипостаси россохи я не вижу лиц. Только ауру чистоты, предназначенность и супружескую совместимость, – призналась богиня. – Хотя от наряда твоего несло больше болотом, чем свежестью. Так и нюх можно отбить.