Место под солнцем

И вот недавно, меньше месяца назад, сидя в уютной мужской компании, попивая водочку, расслабленно болтая о всякой ерунде, Лунек поспорил с Глебом Калашниковым: до какого возраста мужик остается мужиком, от чего это зависит, кто из общих знакомых сохранил молодую мощь после пятидесяти, а кто уже к сорока импотент. Речь случайно зашла о Баринове.

Глеб любил спорить, сам входил в азарт и умел здорово заводить собеседника. Он ржал, как конь, но Лунек отлично видел: это имя до сих пор не дает Калашникову покоя. Когда-то давно, в незапамятные времена, у жены Глеба был бурный роман с Егором Бариновым. Тогда она еще не была женой Калашникова, и все-таки Глеб всякий раз нервничал и заводился не только при встречах с советником президента, но даже когда о нем заходил разговор. Глеб, как большинство ходоков, был ревнив до истерики. Он с пеной у рта стал орать, что Баринов только с виду такой бравый, а на самом деле ничего ему, бывшему иному ленинцу, от жизни не надо. Все эти комсомольские ходоки советской закалки ярко горят, да быстро сгорают.

— Так ты прямо про всех все знаешь! — щурился Валера.

Его забавляла взвинченность Глеба.

— Я вижу! Насквозь вижу! На глазок могу определить, кто мужик, а кто уже среднего рода, — орал Глеб. — И не ошибусь никогда.

— На глазок, говоришь? — смеялся в ответ Валера. — И никогда не ошибешься? На что спорим?

— На десять щелбанов! — заявил Глеб. И Валере по пьяни, в азарте спора очень захотелось влепить эти десять щелбанов в глупую, самоуверенную башку Глеба. Для науки. Валера не любил, когда человек зарывается и думает, будто все про всех знает.

— Значит, Баринов, по-твоему, среднего рода? — уточнил он. — Ему ведь всего пятьдесят три, не забывай.

— Да хоть тридцать три! Он давно не мужик! И никогда им не был! — продолжал надрывать горло Глеб.

— Не мужик, говоришь? И мы спорим на десять щелбанов? Ну, смотри, Глебка, больно бить буду!

— У твоего Баринова ничего мужского, кроме воспаления простаты, не осталось. — Глеб растер в прах сигарету в мраморной пепельнице, тут же закурил следующую. — Я не ошибаюсь в таких вещах, так что больно бить в лоб я тебя буду, Лунек, а не ты меня.

По пьяни, по дури, в азарте спора Валера прокрутил Глебу ту самую кассету. Тогда он не придал этому никакого значения. И только позже, протрезвев, стал ругать себя за мальчишескую глупость.

Он вспомнил, как внезапно вытянулось у Глеба лицо, как он побледнел и пробормотал себе под нос еле слышно: «С-сука!»

— Ты про кого? — спросил Лунек.

— Да так, — нервно сглотнув, передернув плечами, ответил Глеб, — про твоего Баринова. Из-за него, старого пердуна, я проспорил. Слушай, а когда это снимали?

— Недавно, — приврал Валера для пущей убедительности, — около года назад.

На самом деле пленке было не меньше четырех лет.