Место под солнцем

Он сохранил в квартире все, как было при маме, не тронул ни одной вещи, хотя все эти салфеточки-статуэточки его раздражали. Его вообще все раздражало в жизни. Толстяк был существом ранимым, удивительно тонкокожим. Это смешно контрастировало с его солидной комплекцией.

С шестнадцати лет он вел дневники. Общие тетради в клеенчатых переплетах стояли аккуратным рядком на книжной полке. На каждой обложке обозначены годы. Мелким четким почерком Феликс подробно описывал почти каждый прожитый день, как бы исповедался себе самому. Читать вязкие, унылые откровения закомплексованного, глубоко одинокого человека было невозможно. Становилось тоскливо и муторно на душе. Вряд ли кто-нибудь сумел бы осилить это жизнеописание. Но, по счастью, не надо было читать все.

Майор Кузьменко надеялся найти в последних тетрадях что-то о казино, о Калашникове, о Луньке и Голубе, однако своей профессиональной деятельности Гришечкин почти не касался в дневнике. Там были только личные переживания, обиды на людей, имена которых он почти не называл, обозначал одной буквой.

Последняя тетрадь начиналась январем 1997 года, была почти целиком посвящена мучительной, безнадежной любви к Ольге Гуськовой. ""14 января.

Я так не хотел ехать на это сборище. Надоело. К, использует меня на всю катушку, у самого с языками плохо, а тут — пивовары из Бремена. Зачем ему тратиться на переводчика, когда управляющий владеет немецким? Пивовары ржут, как кони. Немецкий юмор воняет казармой. И он ржет вместе с ними, а я перевожу эти пошлые жеребячьи хохмы.

Но за городом все же хорошо. День такой ясный, морозный, ледяное солнце, снег искрится, поскрипывает. Подъехали к даче. В воротах черный «Опель». К, помрачнел и стал материться. Немцы понимают без перевода, уж это они понимают. И опять ржут.

Оказывается, заявилась его мачеха без приглашения. Мачехой называть эту актрисульку смешно. Двадцать три года, рыжая шалава, очень сексуальна, но мне-то что? Не нравились мне такие никогда. Я их боюсь.

А теперь — главное. Рыжая лиса привезла с собой подругу, покататься на лыжах, подышать воздухом. У меня защемило сердце, когда я увидел ее. Ольга, Оленька… С раннего детства у меня была книжка «Сказки братьев Гримм» на немецком, подарочное мюнхенское издание, роскошные цветные иллюстрации, яркие нежные краски, каждая картинка проложена тонкой папиросной бумагой. Я любил смотреть сначала сквозь бумагу, сквозь тонкую дымку, а потом осторожно приподнимал завесу, и картинка оживала, вспыхивала всеми красками. Эта девочка со светящимися волосами, с огромными сине-лиловыми глазами на бледном, прозрачном личике так похожа на принцессу из сказки «Король-Дроздовик», так похожа, словно с нее рисовал художник. А книжка начала века. Вот смотрю сейчас и вижу ее, Оленьку.