Соль под кожей. Том второй (СИ)

Очкарика зовут Лосев Василий Александрович, он оказывается сотрудником финансовой инспекции, хотя внешне все равно производит впечатление мальчика на побегушках. Последний — Иванов Михаил Юрьевич, помощник Евсеева, та самая канцелярская крыса, главная задача которой записывать абсолютно все, и сразу составлять протокол. Уверена, когда он пожимал мне руку, то как раз был занят «задокументированием» моего появления.

Только после дани вежливости, наконец, поворачиваюсь к Андрею.

Он сидит за столом с видом человека, которого уже осудили на казнь без права на апелляцию, обращение к присяжным и последнее слово. И от него настолько разит страхом, что я прошу «очкарика» открыть окно на проветривание.

— И так, господа, — сажусь в удобное кресло напротив Андрея, но разворачиваюсь к нему спиной, чтобы полностью переключить внимание на троицу, — давайте без обиняков и сразу по фактам. Вы нашли что-то «жирное» в делах «ТехноФинанс» — это логично, иначе бы не заперлись с моим мужем в кабинете так, словно ему уже предъявлено обвинение. Но упустим эту деталь — я хорошо знаю Андрея и могу предположить, что он просто не оставил выхода.

Андрей немощно стонет, «очкарик» выпучивает глаза, писарь продолжает самозабвенно изводить чернила и только Евсеев реагирует чем-то вроде сдержанного намека на улыбку."

"Данте учил никогда и ни перед кем не заискивать, не показывать даже самый сильный страх, а лучше вообще держаться слегка придурковато, чтобы сбить противника с толку. И использовать все возможные и доступные преимущества, забив прибор на честную игру и благородство. «Благородные хорошо смотрятся только в могиле, но ровно пять минут, пока не закроется крышка гроба». Данте часто повторял эти слова, говорил даже, что цитирует какого-то недоеденного писателя одного шедевра, но я всегда чувствовала, что это был его личный «перл».

— Теперь перейдем к главному. — Укладываю руки на подлокотники. — Можно ознакомится со списком нарушений? Чтобы примерно понимать масштаб работы.

«Очкарик» перестает моргать, писарь все так же пишет, а Евсеев, прочистив горло кашлем, проявляет интерес к диалогу.

— Валерия Дмитриевна, прежде, чем мы продолжим, я бы хотел внести некоторую ясность. Вы ведь не входите в число собственников? Не занимаете пост, который указывал бы на… как это деликатнее сказать…

— Сергей Николаевич, вы при исполнении и не производите впечатление человека, привыкшего подбирать слова. Так что давайте на прямоту, чтобы не тратить ни мое, ни ваше время.

— Валерия Дмитриевна, вы не тот человек, который принимает решения в этих стенах, — закончив улыбаться, уже совершенно форменным голосом, говорит Евсеев.

Как ни странно, мне так даже легче.