Почти счастливые женщины

Но выбросить руки не поднимаются – Муся его обожала, уверяя, что он настоящий, туркменский, ручной работы XIX века. Смешно. Наверняка подделка, настоящих года не берут, он где-то читал. Пусть лежит. Тем более при всем прочем интерьере он вида точно не портит.

Из старого, нагло и жалобно дребезжащего «ЗИЛа» он достал бутылку вина и кусок сыра – все, что у него было. Нарезал сыр красиво – самому понравилось. Разлил по стаканам вино и – милости просим!"

"Вздрогнув, Аля подняла голову и жалобно улыбнулась.

«Как овца на заклание, честное слово! – с раздражением подумал он. – А ведь взрослая баба».

Опьянела она моментально, после пары первых глотков.

Максим открыл окно – дым от камина все еще витал под потолком.

Смущенно извиняясь, Аля объяснила, что пьянеет моментально. Видимо, у нее, как у северных народов, нет какого-то фермента, расщепляющего алкоголь. Да и воздух, наверное. Она осторожно зевнула.

Максим принес из шкафа белье – завалялся чистый комплект, – расстелил его на диване.

– Ложись, чукча, поспи!

Покачиваясь, Аля доплелась до дивана.

– А ты?

– Ну я же не чукча! – рассмеялся он.

– А мне будет холодно! – Она кивнула на раскрытое окно.

Честно говоря, он немного оторопел. Черт их поймешь, этих баб! Вроде и опыт нехилый, было их до черта, а все равно не поймешь. Вот эта, например. С виду монашка. Сразу пьянеет, зевает, глазками в пол, ручки на коленках. А вот же! Ей, видите ли, холодно будет. Намек?

Отказывать женщине – последнее дело. Да и не девочка, знала, чем дело обычно кончается.

Он стал раздеваться. Аля покраснела и отвела глаза.

Максиму снова стало смешно – и чего строит из себя? Странная, правда.

Она легла в белье – лифчике и трусиках. Да уж… Прикидывается?

Он осторожно лег с краю. Обнял ее и увидел ее глаза – огромные, с расширенными зрачками, какие-то безумные, отчаянные, диковатые. Перепуганные до смерти.

Ничего он не понял, ничего! Успел только подумать: «Бабы эти… Не зря губят людей. Вон какие самцы на этом деле горят! Президенты!» Вспомнился удалой красавчик Кеннеди с самой известной блондинкой мира. И все, больше ни одной мысли. Потому что все было… необычно, что ли? Непривычно. Не так, как всегда. И ее отчаянная, пугающая страсть, даже ярость, и ее нежность, затопившая его. И ее полубезумные слова, которые он не очень-то понял, расслышал. Не переспрашивать же! И руки, обвивающие его тело, – слабые, но цепкие. И нежные-нежные… Растерянные и при этом умелые. И губы ее – ненасытные? Фу, какая пошлость! И короткий вскрик – как крик раненой, стремительно падающей птицы.

Откинувшись на подушку, он шумно выдохнул:

– Ну мать… ты даешь!

– Что? – переспросила она, глядя на него затуманенными, все еще неживыми глазами.

Не расслышала? Кажется, да. Или снова прикидывается?

Но он был удивлен.