Почти счастливые женщины

Требовал для своей Дюймовочки остановки у туалета или лесной опушки.

Когда она засыпала, нежно укрывал ее курткой.

На одной из остановок нарвал полевых цветов – колокольчиков, васильков, ромашек.

«Наверняка и Юра бы был таким мужем, – подумала она. – Наверняка».

Злыдни-тетки посмеивались над молодоженами:

– Ничё! Поживут пару лет, тогда на них и посмотрим! Посмотрим, как будет носить свою доходягу на руках и таскать ей цветы! Знаем, как это бывает!

– А по-другому что, не бывает? – разозлилась на злоязыких баб Аля.

Тетки переглянулись.

– Небось незамужняя? Одинокая?

– Пока да. Но скоро выхожу замуж. Через полтора месяца.

Тетки с облегчением рассмеялись.

– А, с тобой все ясно, красавица! Вот годика через три и поговорим!

Из каждого города Аля звонила бабушке – на ожидание звонков на местной почте уходило все свободное время.

Четыре дня пролетели как мгновение.

Закупились и постельным бельем, и сухими грибами, и вареньем из клюквы, и моченой брусникой, заботливо укутав трехлитровые банки платками и полотенцами, чтобы не треснули, не доехав до дома. Ну и, конечно же, вяленой рыбой. Весь автобус немедленно ею и провонял – слава богу, открыли окна, устроив небольшой сквознячок.

В Ростове Великом действительно был чудесный магазинчик с финифтью. Женщины хватали все подряд – и колечки, и подвески, и сережки. Эмаль нежных голубых, бледно-розовых, бежевых и синих цветов и вправду была изящной и милой.

Аля долго рассматривала витрину. Сомневалась. Ба точно не оценит – скажет, дешевка, металл, новодел. Но упрямая Аля решилась. Подумаешь, всего-то пара сережек, нежных, палевых, с голубыми, затейливой формы цветами. Ну и колечко под них – гарнитур есть гарнитур. И к голубой водолазке будет отлично. А бабушкину критику мы переживем.

В автобусе вспомнила, что у мамы были сережки из ростовской финифти – откуда? Аля не помнила. Зато помнила, как мама их любила и считала своим главным, самым дорогим украшением. Были еще золотые сережки с розовыми камушками – подарок бабушки Алевтины на мамино шестнадцатилетие. Но мама их не носила, стеснялась, говорила, что купеческие. А больше у нее ничего и не было."

"Мамины ростовские сережки куда-то пропали – в те дни после похорон Аля была в полуобмороке, наверное, кто-то украл. Может, кто-то со «Скорой», может, милиция. Думать ни на кого не хотелось, но сережки пропали. Как баба Липа плакала: «Последняя память об Ане!»

Аля по сережкам не плакала. Аля плакала по маме.

Ей хотелось домой. Очень. Чувствовала, как соскучилась по бабушке, по родному дому. И все мысли уже были о работе – через несколько дней начинался учебный год.

Позвонила из автомата с автобусной станции:

– Ба, еду!

– Ну слава богу, – отозвалась Софья Павловна.