Почти семейный детектив

Я собирался съездить в магазин, выполнить для отвода глаз задание, ради которого я поехал в командировку, ночь снова провести у Леськи, а с утра уехать в Москву. Ее смерть внесла коррективы в мой план, я понимал, что, если уеду вечером того же дня, то это будет выглядеть подозрительно. Да и темные делишки Дзеткевича я к тому моменту уже действительно обнаружил, с ним нужно было разобраться до конца, поэтому, дав показания, отправился снимать гостиницу. Мне нужно было остаться одному, чтобы понять, кто и за что убил Алесю. По всем моим прикидкам выходило, что это Дзеткевич. Мне лично это ничем не угрожало, поэтому я лег спать довольно рано и проснулся лишь от твоего, Илюха, звонка. Ты психовал, что Ганну ударили по голове, и требовал, чтобы я поехал к ней в больницу. Я так и сделал. Ночью ты приехал, так что все остальное происходило уже на твоих глазах. Клянусь, я не убивал Алесю, и на Ганну я тоже не покушался.

— Со мной все понятно. На меня напал Дзеткевич, — нетерпеливо сообщала Ганна. — Ты рассказывай, что дальше было.

— Ничего, — Гарик недоуменно смотрел на нее.

— А Наталья Ванюшкина? Ты узнал, что я ходила на встречу с ней, быстро собрался уходить из нашего номера, а через полчаса Наталью убили."

"— Это никак не связано, — возразил Гарик и молитвенно приложил руки к груди. Белые холеные пальцы снова зашевелились, как черви. Ганну передернуло. — Я ушел, потому что на вас было написано, как вам не терпится остаться наедине, и поехал в «Лiтару», ждать Дзеткевича. Ни про какую Наталью я ничего не знаю. Я ее даже не видел никогда.

— А это не ты звонил Дзеткевичу, что его собираются арестовать? В результате он сбежал в Минск, и мы нашли его практически чудом? — прищурился Галицкий.

— Детьми клянусь, не я. Зачем мне было это делать? Илья, Ганна, поверьте мне. У меня такое чувство, что меня кто-то специально подставляет. Хочет свалить на меня все эти убийства. Но я не виноват. Честное слово. Я не знаю, как вам это доказать, но не виноват я. — И Гарик, не выдержав, заплакал, закрывая лицо руками.

Галицкий без тени сочувствия холодно смотрел на него. Ганна, обладавшая более мягким сердцем, засопела.

— В твоих словах, что тебя пытаются обвинить в убийствах, что-то есть, — помолчав, признал Галицкий. — Остается только понять, кому ты насолил настолько, что тебя хотят посадить в тюрьму пожизненно. Если мы это поймем, то, пожалуй, попутно найдем их обоих.

— Кого их? — не поняла Ганна, а Гарик отнял руки от лица и уставился на друга с внезапно вспыхнувшей надеждой.

— Картину Шагала и убийцу, — спокойно ответил Галицкий. — Вот что, Павел, — Горенко передернулся от такого обращения. Со времен их юности друг не звал его иначе как Гарик. — На самолет ты уже опоздал, так что в Берлин, пожалуй, не полетишь.