Почти семейный детектив

Обижать писателя отказом его печатать он не мог, поэтому и провернул комбинацию, в которой заботиться о писательской славе возлюбленного стала уже Милена. Впрочем, это уже не важно.

Важно, что с этим всем делать дальше. Послезавтра Гарик улетает в Берлин. По легенде — открывать новый магазин, детище «Ирбиса». На деле — вывезти неизвестную картину Шагала, отряхнуть прах Родины с ног и зажить новой жизнью. Остановить его или Илья Галицкий — не судия своему самому верному другу? На этот вопрос у него не было ответа.

Вдали показался Витебск, и Галицкий с облегчением вздохнул. Сейчас ему предстояло доставить в милицию Адрыяна Дзеткевича, проследить, чтобы с него сняли показания, а потом можно будет наконец-то остаться с Ганной наедине и поделиться с ней своими мыслями. С ее логикой, ясным и упорядоченным умом, она обязательно придумает выход из положения. Или развеет его сомнения, либо наоборот подкрепит их точными доводами.

Но если Галицкий прав в своих догадках, то жизнь его уже никогда не будет прежней. В ней не станет Гарика, надежного, ироничного, не очень доброго, но верного Гарика, с которым бок о бок прожиты последние двадцать лет. Не самые легкие были годы, но неплохие, это точно.

* * *Из всех московских аэропортов Ганна больше всего любила Шереметьево. Почему-то именно здесь она остро чувствовала и радость от приближающегося отпуска, и предвкушение скорой встречи с незнакомыми до этого городами и странами, и легкий холодок, бегущий по спине от страха перед новой встречей с небом.

В Шереметьево было прохладно и несуетно, в отличие от вечно переполненного людьми Домодедова. Здесь даже пассажиры были иные, более элегантные, одетые с тем непередаваемым дорожным изяществом, которое достигается лишь солидными деньгами. Почему-то в Шереметьево Ганна всегда ощущала себя частью некоей элитной части общества. Это было глупо, но приятно, и она позволяла себе эту маленькую, предотпускную глупость."

"Сейчас от привычной аэропортовской расслабленности и неги не осталось и следа. Ганна чувствовала себя сжатой до отказа пружиной и знала, что Галицкий тоже напряжен до предела, стараясь из последних сил удержать бьющую его нервную дрожь.

В Шереметьево они приехали прямо из Белоруссии, не заезжая ни домой, ни на работу, не сказавшись ни родным, ни друзьям. Заканчивая все дела в Витебске и отпрашиваясь у следователя, они и так потратили непозволительно много времени. Следователь, к счастью, разрешил им уехать, поскольку в совершенных преступлениях не подозревал. И Галицкий, и Ганна клятвенно пообещали быть на связи и приехать в Витебск снова, если в них окажется нужда. Галицкий умел быть убедительным, и Ганна подозревала, что в его случае убедительность эта была подкреплена еще и финансово.