Почти 15 лет

— Я понимаю, — заверял Слава. — Но зачем нам здесь «наш дом», если мы будем там?

Но с домом всё было сложнее.

Потом Слава решил избавиться от машины.

— Зачем её перевозить? — спрашивал он. — Это будет стоить дороже, чем купить новую.

Лев сразу вспомнил всё: как они выезжали к морю, как Мики пролил сок на заднем сидении, как они слушали «Богемскую рапсодию» на полной громкости, открыв окна, словно в «Мире Уэйна».

— Нет, только не машину! — запротестовал он.

Он перешел на мольбу:

— Пожалуйста, давай оставим машину.

Слава тяжко вздохнул:

— Почему это так важно?

Лев посмотрел ему в глаза и сказал самое честное, что вообще когда-либо говорил за свою жизнь:

— Потому что мы едем в какую-то срань за тридевять земель, где у меня не будет ни одного напоминания об этом месте, где я встретил тебя и попал в лучшую версию своей жизни.

Слава, улыбнувшись, показал ямочку на щеке, и справедливо возразил:

— Но там буду я. Мы создадим новые воспоминания. Новые «наши места». Разве это не лучше?

— Не лучше, — по-детски возразил Лев.

Он не знал, как ему объяснить. Не знал, как рассказать Славе, что с того момента, как они начали готовиться к переезду, ему кажется, что они прощаются. Что он мог сказать? «У меня плохое предчувствие»? Но он же не из тех, кто верит в «предчувствия». Он рациональный. По крайней мере, пытается таким быть.

— Ты романтичный, — сказал Слава, улыбнувшись.

— Во всём видишь какой-то символизм, — продолжил тот, не слушая возражений. — Это круто.

Он посмотрел на Льва с хитрой усмешкой:

— Можем тогда не брать с собой эту стремную биту, которой двадцать с хером лет?

Он отстоял перед ним квартиру, машину, биту, но дом отстоять не смог. И чем дольше тосковал по нему, тем явственней понимал, что это не тоска по дому, это — обида на Славу. Напарник, с которым ты строил шалашик в детстве, раскурочил его и сказал, что больше не хочет играть. Уходя, прихватил с собой стул.

Примерно так чувствовал себя Лев, когда вспоминал, с какой легкостью Слава принял решение о продаже. Потом он много думал об этой семантике слов: почему «продать дом» звучит так странно, так двусмысленно? Не потому ли, что в тот день было продано нечто большее?

«Просто ты опять видишь ненужный символизм», — раздражался он сам на себя.

Он не считал, что давит с переездом. Он со всеми разговаривал честно.

Сначала, конечно, со Львом — с ним разговоры начались гораздо раньше, ещё до всяких конкретных решений о Канаде. Десять лет назад, когда они стали родителями, Слава впервые сказал, что в России оставаться нельзя. Это был 2009 год и как ему казалось теперь, из 2019-го, то было не худшее время в стране.

Лев работал реаниматологом второй год и все свои «нет» аргументировал словами о профессии, дипломе и семи годах жизни.