Почти 15 лет

— А если попробуете?

Что ж, не попробуешь — не узнаешь, что будет, если попробуешь. Вечером, удостоверившись, что вся компания благополучно добралась до Кемерово, Слава пообещал себе, что сейчас сядет за рабочий стол, выкинет все посторонние мысли, возьмет скетчбук, карандаш и…

Ничего. Белый лист, при свете настольной лампы становясь чуть желтоватым, представлял собой в глазах Славы одно большое необъятное ничто. Это ничто невозможно было измерить, подсчитать и осознать. С этим ничто невозможно было бороться.

Отбросив карандаш, Слава провел ладонями по лицу и, поднявшись, отправился на кухню за стаканом воды.

Может быть, только в детстве. Может быть, правду о себе стоит поискать в том пятилетнем мальчике, который раздражал отца рисованием цветов.

Слава нахмурился: почему цветы? Не то чтобы он всерьёз намеревался выбрать самый нестандартный для мальчика способ выражения себя через искусство, и рассердить тем самым отца. Вопреки мнению родителей, его выбор никак не был гендерно окрашен: не был ни мальчуковым, ни девачковым, потому что Слава мыслил его иначе.

Он любил разглядывать их в саду у бабушки (подумать только: когда-то у него была бабушка — мать отца, потом она исчезла вместе с ним): пёстрые лепестки раскрывшихся бутонов представляли собой настоящие лабиринты, прохождение по которым фантазировал маленький Слава. А некоторые, как вот, например, бегонии, были похожи на воронку: когда он смотрел в сердцевину цветка, ему казалось, тот утягивает его за собой — в бездну, понятную только ему одному.

Потом, на бумаге, он любил повторять эти лабиринты, слой за слоем раскрывать бутоны, фантазируя, что так он добирается до истины: он находит начало и конец всему.

Вот что стояло за этим интересом к цветам. Папа говорил: «Он как девочка». Слава же думал: «Я как ученый». Как философ, как мыслитель, как человек, увидевшей нечто там, где другие видят ничто. Вот кем он был для себя.

— Нужно как-то по-другому, — произнёс Слава, обламывая сжавшимися пальцами кончик карандаша.

Он рисовал одним цветом, направленными мазками, кистью помечая стебли. Это были три розы, напоминающие расцветкой делфтский фарфор, который Слава не любил за кажущуюся броскость, но легко принял в своей картине. 3акончив, он сфотографировал результат и отправил его Льву, подписав: «Это тебе».

А Лев отправил ему три эмоджи с сердечками в глазах: «Лучшее, что я когда-либо видел». Слава не сдержал смешка: наверняка Лев, обычно проходящийся по его творчеству скучающим взглядом, не мог по достоинству оценить картину, но его восторг, пусть и искусственно усиленный, был приятен.