Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

Младший сынок на Кадьяке в приказной школе учился, что губернатор недавно открыл, – нужда в грамотных людях на Алеутах, как и на Аляске, была огромная, а на далекую Россию в этом деле полагаться не приходилось.

На самом деле – зачем подросших детишек куда-то за тридевять земель отправлять, их на месте учить надобно. А для того во всех трех острогах на Аляске школы открыли, а в самом Ново-Архангельске даже гимназию с кадетским корпусом.

Сейчас приказчика с семьей да двух алеутов с бабами и детишками в зимовье не было – Прокофьев на Кадьяк уплыл на коче по делам с пятью казаками, что семьи свои проведать решили.

Алеуты в родное стойбище ушли, на другой конец острова. Помощь была нужна – всем родом рубленые дома ставили, у русских жилище заимствуя, – и теплое, и чистое. А потому в зимовье остались только трое молодых казаков с пожилым, видавшим всякие дела урядником.

Один из казачков стоял на вышке, внимательно наблюдая за беспокойным морем, хотя разглядеть что-либо за туманной дымкой было затруднительно. Но служба есть служба, и нести ее надо без послаблений – это казаки впитывали в себя с молоком матери да в постоянных стычках с супротивником – пролитая в них кровь и была самым лучшим учителем.

Трое других вольготно расположились у еще не потухшего костра – красные от жара угли хорошо играли, раздуваемые ветром. Они вели неспешную беседу о ратных делах, с деланым безразличием ожидая, пока в углях дойдет самое любимое русскими переселенцами блюдо, в одночасье завоевавшее полную симпатию.

– Хорошо мы тогда тлинкитов потрепали, почитай, всех изничтожили. А так, вояки они добрые, смертным боем бьются. Плен за бесчестие полагают, как и мы.

Старый казак с суровым лицом, покрытым шрамами и морщинами, пошевелил заостренной палочкой черную золу костра, горячую, с дымком. И ловко вытянул оттуда черный от золы комочек. Посмотрел на него и тут же вынес свой вердикт:

– Готова картошка! Налегай, станичники.

Два молодых казака, что до того раскрыв рты слушали бывалого урядника, тут же разворошили угли и золу, выкатив два десятка горячих комков. Прижился заморский земляной плод на суровой земле наравне с русской репой и морковью. И не только привыкли к нему, нет, уже почитали, особенно те, кто скорбутом, цингой по-другому, переболели. И хвою пили, и кору, и траву – ничего не помогало страдальцам.

Зато картофель, что всю зиму в теплых ящиках лежал, даже совсем маленький клубень, чудо великое творил, если сырым ели. А потому за последние годы только его и выращивали на маленьких огородиках – суров здешний климат, почти ничего не произрастает.