Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

 – И лекаря к нему отправьте! На суде он должен быть как огурчик!

– Слушаюсь! – Чиновник тут же услужливо вскочил и шмыгнул за дверь вслед за катом, что волочил снятого с дыбы человека.

– Чуть под монастырь не подвел, сучий сын! – Шешковский перестал сдерживаться и заметался по пыточной, зная, что за ним сейчас никто не подглядывает, а потому донести, кому надо, не сможет.

Он бы этого гаденыша разорвал собственными руками, горло бы перегрыз, но им двигала не ненависть, а животный страх. Сам же виноват, что не углядел, меры заранее не принял.

Не то страшно, что помещик забаву себе устроил – крепостных девок нагишом в парк отправлял и с пистолетом на них охотился. Подумаешь, дюжину душ так умертвил! Раньше бы Степан Иванович даже и не пошевелился, чтоб такому злыдню даже пальчиком погрозить, – твои крепостные, что хочешь, то над ними и делай!

Но не сейчас, когда семь лет тому назад государь батюшка указ строгий издал – токмо он над животом своих подданных властен! А ежели кто из помещиков крепостных своих жизни лишать будет, то того он за своего врага почитать будет. Кто же прознает о мучительствах, что к смерти привели, заново «слово и дело» кричать обязан, а ежели утаит душегубство, то соучастником его отныне становится.

Шешковский тяжело вздохнул, припоминая, что первые три года провел в пыточных безвылазно. Дворяне, что в смертоубийствах своих крепостных обличались, косяком пошли, как рыбы на нерест, и мужчины, и женщины. Особенно среди последних ему Дарья Салтыкова запомнилась, родственница фельдмаршала. Молодая, пригожая – а чуть ли не сотню своих крепостных извела. Неимоверной лютости баба!

А на дыбе, с иголками под ногтями, готова была дерьмо есть. В ногах у государя валялась, но пощаду не вымолила – на дюжину кусков тело разрубили и по городам куски мяса отправили, на всеобщее обозрение. И еще один запомнился, выдумщик и забавник. У себя в имении пыточную обустроил, инструменты за границей заказал. Истязал своих крепостных с выдумкой, а потом резолюцию накладывал – «запытать до смерти».

Вот Степан Иванович исполнил указание императора безропотно и в точности – семь дней татя сего мучил, пока тот дух не испустил. Однако, к его превеликому удивлению, всего трех лет хватило, чтоб помещики унялись. И ходатайствовать за них перестали – император таких просителей в имение на пожизненное заключение отправлял или предлагал с пытаемым в подвале местами поменяться – желающих почему-то не находилось.

«Укрывателей» тоже не так и много было – судьи там, предводители дворянства, даже парочка губернаторов. Те за родственников или за мзду немалую старались. Не свезло всем – на вечное поселение таких отправляли в Сибирь, имущество конфисковав, а крестьянам вольную дав.