Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

Одно плохо – запаздывание, и это при том, что почти десять месяцев выиграли…

– Никак случилось что, государь?! – Голос Миниха вывел его из размышлений. Фельдмаршал стоял у открытого окна и смотрел во двор, а там кипела нездоровая суета, судя по звукам и ржанию коней.

Петр стал рядом и выглянул – четверо верховых уже спешились. Трое в новых мундирах Конной гвардии, а четвертый, еле державшийся на ногах, пропылился так, что не разобрать, какого цвета на нем одежда – все серого или грязного, что не меняет сути.

– Гонец, твою мать! – В сердце неприятно защемило, и Петр облегчил душу бранным словом.

– Умаялся, сердечный, недели две в седле провел, никак не меньше. С юга, наверное, прискакал? – задумчиво прищурившись, произнес Миних. Не прошло десятка секунд, как дверь в комнату распахнулась во всю ширь, и адъютант громко доложил:

– От генерал-аншефа Румянцева поручик князь Одоевский с пакетом!

Конногвардейцы буквально внесли обвисшего у них на руках офицера, потерявшего все силы. Но перед императором тот кое-как выпрямился, встал на раскоряку, шатаясь, впился красными, как у кролика, глазами:

– Ваше императорское величество! Пакет от… Кх… Генерала Румянцева!

Офицер закашлялся, вытер обшлагом потрескавшиеся губы, запустил руку под расстегнутый мундир и извлек сверток, завернутый в кожу. Весьма предусмотрительно, иначе бы пот или дождь повредили бы письмо.

Петр взял пакет, но развертывать не стал, а требовательно впился глазами в смертельно уставшего офицера:

– Посла Обрезкова и всю русскую свиту турки посадили в Семибашенный замок, ваше величество!

– Это война, государь! – Голос Миниха звучал глухо, с прорезавшимся рычанием. – Османы так ее объявляют!

Петр неожиданно почувствовал полное спокойствие, тревожное напряжение, терзавшее его целых две недели, схлынуло.

– Благодарю за службу, капитан! – Он мигнул конногвардейцам, которые тут же подхватили гонца и вынесли его из кабинета. Бедолага так устал, что даже не сообразил, что император произвел его в следующий чин.

Петр задумчиво прошелся по кабинету – на память неожиданно пришли слова Екатерины Алексеевны, которые она сказала, когда эта война началась. Но их жена уже не произнесет, ибо первое слово остается за ним, ее мужем и императором.

– Ну что ж! Мы им зададим звону, и такого, которого они не ожидают!

– Ты что сказал, петух голштинский?!

Крепкий детина схватил двузубую длинную вилку. Глаза красные, кровью налитые – злоба и ненависть в них так и клокочут, кипят, вот-вот выплеснутся.

Петр остолбенел от удивления, а когда огляделся, окаменел.