По высшему классу

— В очередь, детка, в очередь, — лениво проговорила Саша, откидываясь на подушки, чтобы дать ногтям подсохнуть. На ней была сшитая на заказ атласная пижама с широким воротником и большими гофрированными манжетами. На одном из карманов красовались инициалы А.Л. Эту пижаму, сшитую в 1925 году, подарила ей на день рождения Джиджи. Подарок она снабдила открыткой:

«Надеюсь, ты не думаешь, что в этой пижаме кто-нибудь когда-нибудь спал. Я случайно знаю, что ее владелица — одни говорят, что ее звали Антуанетта, другие считают, что Лола, — надевала ее тогда, когда меньше всего собиралась спать. У Антуанетты-Лолы была большая шкатулка слоновой кости, в которой хранились удивительные драгоценности, исключительно изумруды, под цвет ее глаз. У нее на яхте был экипаж из двадцати человек и только одна каюта для хозяйки. Когда она входила в бальную залу, оркестр вставал и играл „Нежную и распутную“, песню, которую братья Гершвины сочинили специально для нее. Муж Антуанетты-Лолы знал, что не стоит являться домой между пятью и семью, и все же был счастливейшим из мужчин. Что такого знала Антуанетта-Лола ? Ничего из того, чего не знала бы Саша. Она бы хотела, чтобы ты носила эту пижаму и знала лишь счастливейшие дни.

Внизу Джиджи нарисовала Сашу, надменно сидящую в белой пижаме с мундштуком в руке, а у ног ее — трех огромных ангорских котов.

Занимаясь поисками подарка для Саши, Джиджи поняла, как ее завораживает старинное белье. Теперь в свободное время она прочесывала рынки и некоторые из магазинов, торгующих стариной, и иногда возвращалась домой с каким-нибудь отлично сохранившимся сокровищем с отделкой из ирландского или мадейрского кружева. Она находила шелковые рубашки, панталоны, лифчики, пеньюары, утренние и купальные халаты и даже корсеты с лентами. Каждую находку она тут же примеряла, чтобы понять, идет ли она ей, а потом убирала в специальный ящик, рассчитывая в дальнейшем получать наслаждение, рассматривая ее.

Однажды, когда она явилась домой, принеся один из первых облегченных корсетов, цельнокроеный, историческую ценность, созданную в 1934 году, Саша заявила, что ни за что бы не купила такую отвратительную вещь. Джиджи же утверждала, что та, которая его носила, должна была молиться на его изобретателя, освободившего женщин от жестких, на косточках, корсетов прошлого. Каждый купленный ею предмет, казалось, имел собственную историю и мог бы ее рассказать, умей она слушать. И неважно, что Саша над ней смеялась, называя фетишисткой, — она упорно пополняла свою коллекцию, находя все более редкие и ценные экземпляры.

— Саша, — серьезно спросила Джиджи, — ты считаешь, я становлюсь циничной?

— Ты очень повзрослела с тех пор, как пошла работать. Циничной? Пожалуй, нет.