По ту сторону решетки

— Дэн, — тихо выдохнула я в его полураскрытые губы, — Как это вяжется с твоим планом?

Хотя, пожалуй, следовало лучше спросить, это тот поцелуй, что он был мне должен, или какой-то другой? Лазарев легко поцеловал меня в кончик носа и всё-таки отстранился с лукавой улыбкой.

— Никак. Пора признать, что это был дурацкий план, — прошептал он, обжигая дыханием кожу у виска. — Поехали отсюда, клубничка.

— А ты расскажешь мне всё? — усмехнулась я.

Зная Лазарева, о таких вещах стоило договариваться «на берегу». И он тихо пообещал:

Губы жгло от поцелуя и хотелось продолжения. Я не сопротивлялась, когда он сжал в ладони мои пальцы и потянул за собой по ковровой дорожке туда, где за ограждениями ожидали несколько свободных машин такси.

Голуби снова вспорхнули серым облаком в закатное небо. Ярко алый в золотистых лучах шлейф платья, отчего-то всё же отстегнувшийся от пуговки на подоле, стелился позади, однако я понимала, что вряд ли еще надену его когда-нибудь, даже если шлейф и не оторвется. Привычное тепло руки Дэна снова вернуло мой мир на круги своя, а внутри воцарились гармония и спокойствие, как всегда было в его присутствии.

И всё же на короткое мгновение внутри кольнула тревога, заставившая настороженно обернуться на оставшийся позади Дом Культуры, сияющий огнями софитов. Будто бы чей-то пристальный взгляд провожал наш с Лазаревым побег. Но обернувшись, не заметила ничего подозрительного и постаралась не придавать этому значения. А потом совершенно выкинула из головы, когда мы продолжили целоваться на заднем сиденье такси. Долг по поцелуям был отдан Дэном с процентами, и мы оторвались друг от друга лишь когда автомобиль остановился у его дома.

Как добрались до квартиры Лазарева я помнила плохо, погруженная в ощущение эйфории, вызвавшей чувство, сродни головокружению и заставившей тревоги, волнения и обиды забыться, отойти на второй план.

Тем не менее, оказавшись в знакомой прихожей, чувствуя, как пальцы Дэна касаются молнии на платье, намереваясь её расстегнуть, я, собрав всю имеющуюся волю в кулак, поймала его руку.

— Нет, — произнесла твердо, хотя распухшие от поцелуев губы и воспаленный желанием мозг требовали сказать «да» и повторять его еще много-много раз в течение всей сегодняшней ночи. — Сначала ты мне все рассказываешь, потом всё остальное.

Лазарев нехотя отстранился и внимательно всмотрелся в моё лицо, видимо, чтобы проверить, не сошла ли я с ума, говоря подобное. И мне пришлось изобразить максимально возможную решительность и твердость.

— Это запрещенный приём, ты знаешь? — на его губах расцвела лукавая улыбка.

— Знаю, — с усмешкой кивнула я. — Но с некоторых пор информацию из тебя приходится вытаскивать клещами и мне это не нравится.