По кличке Рейнджер

Послышались приглушенные толстыми стенами щелчки. Стена заходила ходуном.

– Чертовщина какая-то. – Лаборант поднялся со стула. – Пойду гляну.

– Сиди! – приказал Рамиров.

Дверь отворилась. И в комнату влетел Николай – охранник. Плечо его покраснело от крови. Он сжимал автомат Калашникова.

– Что? – воскликнул Рамиров.

– Ну, Ломоносов, молись, – прошипел Николай…

Эту ночь Влад не спал. Он лежал одетый. И ждал. Он знал, что со дня на день должно начаться. Знал, что буча начнется, но не знал, когда точно. Однако сегодня у него была четкая уверенность – ночью! Шестое чувство! Не подводило ни разу. Такое же ощущение у него было в тот проклятый августовский день в девяносто шестом году, когда чеченцы, просочившиеся в Грозный, начали войну. В затылке как-то покалывало, и на душе тяжесть и пустота. Как нарыв на душе, который должен вот-вот прорваться.

И сегодня штурм он не проспал.

Они действовали очень профессионально. Сняли часового. Преодолели системы сигнализации – слишком ловко для людей, не знающих точного расположения датчиков. И вскоре уже растекались по территории.

Влада будто что-то толкнуло. Он скользнул к окну и увидел мелькнувшую за деревьями едва видимую тень. Он знал, кто может двигаться так. Он понял – они пришли.

Влад выскочил в коридор и что есть силы заорал:

Он заскочил в комнату дежурного. Там было темно, лишь слабо светились экраны мониторов. На полу что-то темнело.

– Угораздило тебя, – покачал головой Влад, нагнувшись над трупом.

Летчик закончил свою жизнь в бандитском логове. Он наконец встретил смерть, с которой так долго не мог сойтись. Она ударила его в спину – ножом, направленным предательской рукой. И в этом скрывался какой-то символ. Воин, презревший свой долг, погиб не лицом к лицу с врагом, а подло убитый в спину.

Влад ударил рукой по клавише аварийной тревоги. Взвыла сирена. Зажглись яркие прожекторы на здании и на столбах.

– Ничего! Пусть сунутся, сучье! – долдонил он, на лице его застыло очумелое выражение.

Он сменил опустевший рожок автомата. Резко передернул затвор.

Рамиров с ужасом смотрел на него. За время, проведенное здесь, он привык, что вокруг ничего не меняется. Спокойное и размеренное существование вполне устраивало его. Он всегда боялся большого мира. Его темных вечерних переулков, злобы, служебных неурядиц, отсутствия денег, близящейся оплаты за телефон, машин, чугунной тяжести глубин метро. А в последнее время мир этот стал просто чудовищным, переполненным тупым насилием, ненавистью и скверной, совершенно не годным для жизни. Так что Рамирова вполне устраивала эта тюрьма, где он выполнял свою работу и где к нему относились уважительно.

– Ты неврастеник, боящийся людей, – говаривала Лика – последняя женщина, имевшая для него какое-то значение.