По-другому (СИ)

И тут до меня, наконец, доходит, что не так: отражающаяся в окне картинка словно из чужой, гораздо более счастливой жизни. Олицетворение моих несбывшихся чаяний и надежд. Обычных, не особенно-то и затейливых. А вот ведь – один хрен, проёбанных…

– Ничего особенного… – тихо замечает Вера. – Ограниченный выбор продуктов в холодильнике не дал мне замахнуться на блюда высокой кухни, – вносит нотку юмора.

– Спасибо. Ты могла бы и этого не делать.

– Тогда бы Максу опять пришлось есть лапшу.

Сажусь во главе стола. Смотрю из-под насупленных бровей. Осуждать легко. Но она вроде и не осуждает. Поначалу воинственно нахохливается, да. Но тут же сдувается.

– Да вы не думайте, Ефрем Харитоныч. Я-то знаю, что одному со всем справиться сложно, – вздыхает она и садится за стол, поджав под себя ногу. Но тут же, видно, решив, что это слишком фривольная для посиделок с едва знакомым человеком поза, садится нормально. Шикарная грудь под тоненьким свитерком мягко колышется. Природа Веру наградила щедро. И я плыву, плыву без весел, хотя и понимаю, что скорей всего, на то и был расчет.

– Ты вроде не одна?

Веру мое замечание явно смущает. Она вскакивает и, не желая обсуждать мужа, резко меняет тему:

– Подложу еще булочек. Мы такие тоже покупаем, кстати. Обычно дети не любят чеснок, а Юлька уплетает их за обе щеки. Да, Юль?

Мелкая улыбается, демонстрируя маленькие острые зубки. Соглашаясь, трясет беличьими хвостами. Я, невольно усмехнувшись, отправляю в рот первую ложку густого… нечто. Это вкусно, как бы уничижительно Вера не отзывалась о своей готовке. С аппетитом жую и, не сводя с нее взгляда, перебираю в уме имена тех, кто знал, что Макс сегодня отправится на медосмотр. Список выходит не таким уж и маленьким, а я, несмотря на то, что мозги чуть оплавились всякой сентиментальной бредятиной, все так же не исключаю, что ее и тут подослали.

– Что вы делали в поликлинике?

Вера встряхивается, выныривая из каких-то своих мыслей, но с ответом ее опережает дочь:

– Вот! – сообщает она, задирая трикотажную кофточку с розовым зайцем на кармашке. – Прививку. Было страшно больно, но я вообще не плакала. А вот Макс…

– Макс не плакал тоже! – бурчит сын.

– А сбежал чего?

– Орали.

Ясно. Сын на секунду поднимает взгляд. Я коротко киваю. Так мы с ним и общаемся. Макс может сказать, вот как сейчас, одно лишь слово, а я слету подхватываю контекст. В этом нет ничего сверхъестественного. Никакой, мать его, телепатии. Просто врожденная внимательность к деталям, без которой в моей профессии делать нечего, отточенная годами, проведенными бок о бок с ребенком, понять которого можно, лишь приложив некоторое усилие. Настроение Макса я могу угадать по едва угадываемому движению его мимических мышц. При помощи них же мы с сыном установили его личные границы.