Развод по-драконьи

Наверное, так себя чувствует лягушка на секционном столе.

— Могу только сделать ей амулет, но что от него толку, если я не знаю, в каком она времени и в какой стороне света? — сказала Клео грустно. — Ну или душу переродить, но хотелось бы до этого не доводить. Неужели нельзя вылечить?

— Лекарь еще не пробудилась, уж больно она рациональная, — отозвался еще один голос.

— Если бы она занималась и смотрела лекции, то успела бы спасти себя сама, ведь такое простое заклинание! А она… Глупая.

— Нужно искать новое вместилище для Осколка… И быстрее, как бы ее смерть не убила и магию.

Осколок. Слово звучало ровно так, как я услышала — с большой буквы и с благоговением. Мысль о том, что внутри меня есть какой-то осколок, то есть Осколок, мне очень не понравилась. Кому же охота быть не сокровищем, а шкатулкой для сокровищ?

— Связь, — перекрыл женский глубокий мужской голос. Тот самый, безликий, но, несомненно, прекрасный драконир, мягко прикоснулся к моему лбу. — Мы будем надеяться на связь, время еще есть.

Глухо застонав, я из последних сил приподнялась, впечатываясь лбом прямо в темноту. Так резко и неожиданно наступившую, словно кто-то взял и выключил сеанс связи со странным дракониром и Клео.

— Воды, — попросила я глухо.

Немного прохлады и воды, чтобы очнуться. Вместе с окончанием сна пришла боль.

— Нельзя, — такой знакомый голос, теплая рука, мягко откинувшая налипшие на лицо волосы. — Пока нельзя.

В груди горело огнем, жгло каленым железом. Тошнота померкла перед страшной пыточной болью, сердце бешено прыгало меж ребер, как детский мяч. Мне нужно немного воды, холода, чтобы остудить непереносимый жар, мне нужно… что-нибудь. Кто-нибудь.

Но темнота спеленала меня по рукам и ногам, не давая двинуться.

А после, когда одиночество, горечь и жар сделались невыносимы, меня словно что-то обняло, прижало к большому и теплому, и губ коснулась долгожданная влага. Только горячая и соленая. Но мне было все равно, какой у воды вкус, я жадно глотала ее и не могла напиться.

Нет, не так, лучше бы я не просыпалась. Потому что мое ослабевшее от перенесенной боли и объевшееся чужой магии тело лежало на Теофасе, по-обезьяньи обхватив того руками и ногами, и уткнувшись носом в яремную ямку. Так что, к своему стыду, глаза я открыла и тут же малодушно закрыла. Может все как-то само собой разрешится?

Теофас проснется, уйдет в ванную, а я за дверь — фьють, только меня и видели. Или придет Рейнхард, и пока они будут скандалить с Теофасом на предмет моего присутствия в императорской постели, я незаметно уползу. В ванную. И не выйду оттуда до скончания своих дней.

Мечтать, что можно самой уползти от полноценного дракона со всей своей медвежьей грацией, я не смела. Драконы, как известно, не спят целиком, они вечно бдят на одну четвертую.