Плоть и кровь

На холодильнике красовались старые рисунки Билли и Зои, прикрепленные магнитиками «Фрукты». Пластмассовое яблоко, апельсин, банан.

— Привет, — сказала Мэри. Она составляла какой-то список. Красные брюки, серая трикотажная рубашка.

— Привет, — ответил он. И едва Константин успел произнести эти два слога, как все его блаженство испарилось. Что-то в доме было не так. Что-то принижало его, хоть он и зарабатывал хорошие деньги, чтил данный им брачный обет, кормил и одевал своих детей.

— Как прошел день? — спросила, не отрываясь от списка, Мэри. Если она бралась за какое-то дело, все прочее для нее существовать переставало. Черные волосы, собранные сзади в тугой узел.

— Хорошо, — ответил он. — Какой тут запах приятный.

— Свиные отбивные, — сказала Мэри. — С картофельным пюре. Ты голоден?

— Да. До ужаса. Чем занимаешься?"

"— А, это просто список всего, что нужно купить ко дню рождения Зои. Сама не верю, что пригласила провести у нас ночь целых восемь девчонок.

Он кивнул, ему почти удалось снова поймать за хвост чистое, сводчатое блаженство, испытанное им в гараже. Миловидная жена, дубовые шкафчики, свинина с картошкой, ожидающая его в горячей духовке. Он стремился к прочному, устойчивому счастью, которое продолжается час за часом, а не налетает буйными приступами в неурочные, одинокие, как правило, мгновения. Он так много работает. Временами ему казалось, что если он будет произносить те слова, какие произносят все счастливые люди, то и к нему вернется счастье. И он, схватив счастье за незримые крылья, крепко прижмет его к груди.

— А дети где? — весело спросил он.

— У Сьюзен балетный класс. Билли с Зои наверху, предположительно делают уроки. Ты сегодня припозднился.

— Да. Чертова пропасть работы.

— Знаю. Здесь ее тоже чертова пропасть.

Константин кашлянул, вытер тылом ладони губы.

— Я что-то не слышу жалоб на нехватку денег, — сказал он.

— Ты нынче в приподнятом настроении, — отозвалась она. Список все разрастался. Карандаш Мэри держала с гневной чопорностью. Константин боялся ее, чем-то рассерженную, полную сознания своей правоты. Составляющую список, который высекут на граните его надгробья.

— Просто умаялся на работе, — сказал он. — И питаю надежду на то, что мне время от времени будут говорить спасибо, вот и все.

Она что-то добавила к списку. Карандаш царапнул бумагу.

— Я тоже работаю, — сказала она. — Собственно говоря, прямо сейчас и работаю.

Ему показалось, что кухня начала разрастаться. А он умалялся в ней — мизерный человечек, стоявший, оголодав, на желтом линолеуме. Он включил в духовке свет, взглянул сквозь тонированное окошко на керамические кастрюлечки с едой.

— Так как насчет обеда? — спросил он. Голос его снова звучал весело. Голос счастливого мужчины.