Плохая

Во-вторых, когда тебе семнадцать, кажется, что впереди вся жизнь, что твой красивый золотой цвет волос, идеальный изгиб ресниц, округлая попка- это навсегда… Бабки во дворе на это тоже была своя призказка — «красота состарится, а любовь останется»… И то верно… Вот только кого мы тогда слушали- наивные, очарованные блеском бриллиантов и запахом денег… Это только у этих самых бабок со двора деньги не пахнут, а я вот отчетливо помню упоительно пьянящий запах своих первых заработанных долларовых купюр- запах прелой листвы с чем-то неуловимо сладким, и хруст, такой, слегка приглушенный, словно бы лощеная бумажка сверху присыпана абразивной пудрой. Деньги пахнут, никого не слушайте. Пахнут очень приятно. Пахнут возможностями. Пахнут всем тем, что за них тебе может подарить этот мир.

Людмила приглядела меня на улице. Помню, как ко мне, зачуханной девчонке в рваных колготках под старыми ободранными сапогами в дешевой куртке с рынка подошла шикарная женщина в шубе до пола и протянула свою визитку, сказав, что у меня модельная внешность, что она занимается пиаром начинающих манекенщиц и будет готова со мной поработать… Сначала я не решилась ей набрать. Лежала в своей скромной комнатёнке, водила под носом карточкой, жмурясь от исходящего от нее парфюма- люксового, шикарного… В том запахе тогда для меня сосредоточилась вся суть мира дорогих женщин. Мира, который был недосягаем, далек, невообразимо заманчив… Это потом я узнала, что это был пресловутый Шанель номер пять, бесконечно устаревший и избитый. А тогда лучше в мире запаха для меня не существовало. И все равно, как бы меня ни влек тот мир, надушенный лучшим на свете ароматом, я отодвинула грезы в сторону и жила настоящим… А в настоящем был Егор… Егор, который служил и которого я терпеливо ждала.

С Егором мы начали встречаться, когда я была еще в девятом классе, сразу после выпускного. Он на год старше, казался тогда жутко взрослым и красивым… Думала- это любовь до гроба, как в фильмах. Что состаримся вместе на одной подушке и умрем в один день. Он уходил в армию, а я плакала на перроне, провожая любимого и обещая хранить себя для него… И хранила бы, наверное, не распорядись судьба иначе…

В мою спокойную жизнь постучалась первая напасть. Потом, конечно, я узнаю, когда повзрослею, что эта напасть была далеко не первой. Просто розовые очки детства умело прикрывали мне глаза. А тут- как гром среди ясного неба. Заболел папа. Он и так был не самого отменного здоровья. Шахтерское прошлое сказывалось. Люди его профессии рано уходили на пенсию, а папа работал долго, очень любил «своих девочек»— так с детства называл меня и маму.