Плохие девочки не плачут. Книга 3

В полумраке его ухмылка выглядит особенно зловещей. Хищный оскал, которому никогда не научусь противостоять.

— Почти все.

Горячие ладони опускаются на мои заледеневшие плечи. Просто и уверенно, привычным жестом. Обжигают, вынуждая содрогнуться и простонать. Уже не от боли. От токсичного вожделения.

— Все кроме тебя.

Он поднимает меня рывком. Резко отрывает от пола, прижимает к столу, впечатывает в прохладную, деревянную поверхность.

— Нет, я… нет, — запинаюсь.

Кажется, комната дымится. Осторожно — код «красный». Инстинкты обостряются, бьют тревогу, уведомляют об опасности.

— Как там, — закашливаюсь от волнения. — Как там с японцами?

— Скучно, — следует лаконичный ответ.

— А подробнее?

— Не изображай интерес.

— Совсем паршиво выходит? — истерично хихикаю. — Неубедительно?

Глава 19.2

Он молчит.

Сильнее стискивает обнаженные плечи. Смотрит сверху вниз. Смотрит так, будто жаждет сожрать. Содрать одежду, завалить на стол и оттрахать. Жестоко, жестко. Дико, неистово, бешено. Чтоб ноги не сдвигались, чтоб ломило мышцы, а низ живота сводила болезненная судорога.

Я тоже молчу.

Не спешу раздирать тишину в клочья. В горле сухо, а на устах застывает нервная усмешка. Кто я на шахматной доске? Всего лишь пешка. Жалкая рабыня у ног сурового господина. Выскочка, возомнившая себя крутой.

Я отвожу взгляд.

Не выдерживаю. Закрываю глаза. Физически ощущаю, как загорается на лбу единственное слово. Лгунья. Крупными, огненными буквами. Я понимаю, нужно признаться. Понимаю умом, но не сердцем.

Нельзя облегчить совесть, зная, что своим признанием отправляешь человека на верную смерть.

Проклятье, просто нереально. Бред. Безумие.

Между нами другой мужчина. Абсолютно чужой, посторонний. Тот, кого презираю, ни в грош не ставлю. Тот, кого давно похоронила и оставила в прошлом. Между нами тень, которая никак не желает исчезнуть.

Мы не враги. Но отныне наша близость под вопросом."

"— Сука, — глухо выдыхает фон Вейганд. — Что же ты со мной творишь?

Встрепенувшись, устремляю взгляд в горящую черноту.

Его темные глаза взирают в самую душу. Пронизывают, пронзают насквозь. Срывают покровы, обнажают нутро.

— Люблю, — виновато улыбаюсь.

Он смеется. Долго, жутко. А по моим жилам струится жидкий азот. От этого надрывного хохота стынет кровь. Пульс дает перебой.

Делаю слабую попытку вырваться, разорвать контакт.

Горячие пальцы крепче сминают плоть. До жалобного всхлипа. До синяков. Не позволяют отстраниться даже на миллиметр. Впиваются, не ведая пощады.

Он может убить меня. Стереть в порошок. Буквально. По-настоящему. Без всяких там метафор, без шума и пыли, без пафоса.

Он может. Но не станет. Не станет же?

— Нет, — тихо произносит фон Вейганд, утыкается лбом в мою макушку, делает глубокий шумный вдох. — Никого ты не любишь.