Плохие девочки не плачут. Книга 3

Никто твоё мнение не спрашивает, сотрудники небесной канцелярии отправят в горячую точку без суда и следствия.

Право на выбор? Увольте. Всего лишь иллюзия. Решения принимают за нас. Ну, или решения выбирают нас сами. Как удобнее, так и формулируем.

Окей, пришёл черёд высказаться по сути.

Не представляю фон Вейганда с «Детской сексологией» в руках, а вот с пивом, водкой, сигаретой и порнухой — очень даже. Причём порнуху он не смотрит. Участвует лично, но не под прицелом кинокамер.

Убить его мало.

Вот скотина.

Изменял мне с двенадцати лет.

С двенадцати, бл*ть, лет! А ведёт себя как ни в чём не бывало, ни капли раскаяния. Проклятый наглец. Ни единого оправдания, ни единой попытки извиниться. Беспринципная сволочь.

— Ненавижу, — выдыхаю судорожно, борюсь с очередным приступом истерики.

I hate you but I love you. (Ненавижу тебя, но люблю.)

Разве такое бывает? Возможно? Реально? Подлежит рациональному объяснению? Хоть какому-то объяснению подлежит?

Да.

Теперь точно знаю, что да.

Закрываю кран, тянусь за полотенцем, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и офигеваю.

«Гениально, Подольская!» — восклицает скептик внутри.

Серьёзно — гениально. Далеко не каждая леди начнёт умываться, позабыв избавиться от макияжа с помощью спецсредств.

Впрочем, выгляжу как обычно. Хреново, паскудно, краше в гроб кладут. Ничего особо не поменялось. Аристократическая бледность, выразительные круги под глазами. Остатки косметики художественно размазаны по лицу. Эдакий творческий беспорядок.

Пожалуй, фон Вейганд изрядно лукавит на счёт некрофилии. Определённая тяга у него таки присутствует.

Чёрт, только не снова.

Смотрю в своё отражение, но не вижу себя. Передо мной только он.

Везде только он. Всегда только он.

Его губы на моих губах. Сминают, сметают, затягивают в пугающий водоворот колюще-режущих ощущений. Его пальцы на моей коже. Впиваются до боли, притягивают ближе, желают спаять столь разные тела воедино.

Я обнажена перед ним будто открытая рана. Обнажена до костей, до самой сути, до сокровенного нутра.

Абсолютно голая. Замёрзшая. Разбитая, но не сломленная.

Его.

Его любимая игрушка. Верная собачка, милая зверушка.

Пускай сокрушает и ломает, разбирает на детали, изучает фрагментарно. Всё равно лишь он один способен склеить обратно, починить, вернуть в прежнее состояние, вдохнуть жизнь.

Раз за разом, по кругу — не важно.

Пускай просто остаётся рядом.

И…

Наконец, произнесёт правду. Перестанет избегать откровенности, признается, озвучит чёткий ответ.

Неужели боится дать мне власть? Хоть крохотное преимущество?

Чушь. Бред. Дурацкое предположение.

Или нет?

Сердце болезненно сжимается. Не потому что опять надеваю неудобные туфли, а потому что смелая догадка царапнула глубоко внутри.