Плохие девочки не плачут. Книга 3

— Мечтаешь забраться на вершину — стань калекой внутри.

— Это жестоко, — срывается с моих уст на уровне инстинкта.

— Нет, — улыбка прорисовывается четче: — Жестоко не это.

Он резко открывает дверцу, выходит на улицу, делает несколько неторопливых шагов, опирается о сверкающий капот и, наконец, закуривает. Затягивается с нескрываемым наслаждением, запрокидывает голову назад, медленно выпускает из легких клубящийся дым.

Не выдерживаю, следую за фон Вейгандом. Куда он, туда и я. Хоть в самое жерло вулкана, хоть в бездонную пропасть, хоть сквозь семь кругов ада. Не имеет значения.

Подхожу ближе, робко обнимаю за талию, едва притрагиваюсь ладонями. Чувствую жар, заставляющий мое тело трепетать и подчиняться, алчно желать большего и униженно умолять. Действую смелее, крепче прижимаюсь к широкой груди, впитываю в себя биение сердца, сливаю шепот дыхания воедино.

— Мой отец с детства мечтал стать пианистом. Он обладал абсолютным музыкальным слухом. Когда еще ребенком играл на фортепиано, казалось, ожил сам Моцарт. Так играют великие. Работать мало, необходим талант. И у него он был. Музыка была его жизнью.

Фон Вейганд тушит сигарету и притягивает меня ближе, будто желает впечатать в свое тело. Причиняет боль, но я не жалуюсь.

— Мой дед мечтал видеть сына во главе империи, а не слушать его концерты. Он пытался прекратить это увлечение разными способами. Безрезультатно. Пришлось пойти на крайние меры: нанять людей, которые однажды ночью ограбили юного пианиста, избили, а после порезали запястье левой руки до кости.

Пальцы скользят по спине, неторопливо движутся вверх, касаются шеи, легонько ласкают.

— Потому что можно играть только левой рукой, как Людвиг Витгенштейн. А только правой рукой играть нельзя, для нее не написано произведений. Конечно, есть некоторые, но слишком мало. Перерезанные сухожилия разбили одну мечту и воплотили другую.

Фон Вейганд наклоняется, вдыхает аромат моих волос. Очень стараюсь не разрыдаться, кусаю губы, надеюсь обуздать истерику.

— Мой отец узнал правду случайно, не сразу. Когда понял, то уехал, сделал все возможное, чтобы его не нашли. Наверное, не каждый поступок можно понять и простить, даже если вы семья.

Трудно подобрать ответ. Буквы не складываются в слова. Не могу ничего сказать.

— Прости, — вырывается вместе с приглушенным всхлипом.

— За что? — целует в макушку. — Глупая девочка, думаешь, почему я это говорю?

— Твой дед не псих, а чудовище, сделать с родным сыном…

— Вот, — фон Вейганд отстраняется, обхватывает мое лицо горячими ладонями. — Я точно такое же чудовище. Родился таким и вырос таким, несмотря на самых лучших родителей в мире.

— Нет, — слезы струятся по щекам.

— В Киеве, в отеле я хотел разорвать твою задницу, — шепот обжигает кожу.