Плохие девочки не плачут. Книга 3

Какие регионы? Какая конкретизация? Город же финский от и до!

— Думаешь, легко отделаться, — выношу вердикт, сурово нахмурившись.

Намереваюсь лягнуть его ногой, желательно очень больно, в самое чувствительное место. Не успеваю. Ему удается предугадать движение, остальное — техника. В следующую секунду я согнута пополам, а мои руки надежно скручены за спиной.

— Отпусти! — вырываться бесполезно, приступаю к шантажу: — Буду жаловаться в общество защиты прав…

Остаток предложения растворяется в душераздирающем вопле. Фон Вейганд безжалостно увеличивает угол наклона, практически выворачивает плечи, не слишком стесняясь окружающих людей. Может у него депутатская неприкосновенность? Или считает, что три гориллы в элегантных лыжных костюмах, вернее наши телохранители, разрулят любые конфликты с таможней? Все же в европейских странах запрещено творить подобный беспредел.

Морально готовлюсь кричать «спасите, помогите, насилуют», пусть и порядком припозднилась с этим. Месяца на четыре.

— Думаю, настроение должно заметно улучшиться, если мы украсим твой загранпаспорт печатью в форме Санты*, - он милостиво освобождает запястья от жесткого захвата.

*В Рованиеми действительно ставят такую печать (прим. авт.)

Пристально изучаю своего мучителя. Издевательская ухмылка совершенно не внушает доверия.

— Шутишь? — морщусь, растираю затёкшие руки, стараюсь освободиться от неприятных и болезненных ощущений.

Только теперь логическая цепочка замыкается.

Лапландия — Рованием — Санта… сбылась мечта идиота.

— Правда, отправимся к живому Йоулупукки? — неподдельный экстаз полыхает в глазах, выражение лица стандартно дебильное.

Каюсь, притормаживаю в развитии. Честнее — порядком отстаю. Мне бы в песочнице пасочки лепить, а не на лавры светской львицы посягать.

— Я ж это с малых лет представляла, я ж письма ему писала. Просила всякую чепуху, мелко плавала, понимаешь ли. Ну, конструктор Лего, здоровенный такой дом, этажа на три, с пристройкой, гаражом, крутыми прибамбасами. А еще Барби, кучу штук сразу, причем нормальных, не тех почти лысых уродин, которые у нас в магазинах продавались…

Осекаюсь, прерываю вдохновенный поток откровенных излияний. Замечаю, фон Вейганд стремительно мрачнеет. Его взгляд становится сосредоточенным и цепким, а губы застывают в усмешке, но веселья больше нет. Маска приоткрывает завесу тайны, обнажает странные и непонятные чувства, не поддающиеся анализу.

— Неужели обиделся на почти лысых? — спрашиваю по инерции, прекрасно сознаю, что причина разительной перемены не в этом.

Его брови недоуменно изгибаются, рот нервно дергается, складывается в подобие саркастической ухмылки. Напряжение вытесняется недоумением. Несколько мгновений и смех вырывается наружу.