Пляски с волками

Как в застольях обычно и бывает, разбились на несколько групп, и каждая толковала о своем. Мы четверо, я, Гильферинг, Энкель и доктор Штронгейм, завели речь о фокусах и фокусниках – ну, подвыпившие люди сплошь и рядом находят самые неожиданные темы для разговора… Энкель взахлеб рассказывал о фокуснике, на выступлении которого был в Париже. По его словам, тот творил форменные чудеса. Все понимали, что это всего лишь ловкость рук, но выглядело, как настоящее чудо. Гильферинга откровенно развезло. Обычно он пил умеренно, но в тот вечер набрался. Сначала бурчал что-то насчет «французских шарлатанов», потом заявил, что ловкость рук ничего не стоит, и наконец со всем хмельным рвением возгласил, что сейчас покажет не фокус, а «нечто посерьезнее». И, знаете, показал… Уставился на вилку – тяжелую, массивную, серебряную, – и она вдруг поехала по столу. Да, вот представьте себе! Мы все трое это видели. Проехала полметра, подскочила, воткнулась в бок пока еще нетронутого жареного гуся и замерла… Гильферинг торжествующе хохотал: ну что, видели? Это вам не фокус и не ловкость рук! Мы как-то не стали это обсуждать, выпили еще и перешли на другие темы, и Гильферинг унялся, больше не порывался ничем нас удивить. Назавтра мы трое об этом немного поговорили – не столько уж выпили, чтобы забыть. Да, а все остальные ничего и не видели, были поглощены своими пьяными разговорами, да и длилось это совсем недолго… Доктор Штронгейм предложил убедительное объяснение: гипноз. Хотя Гильферинг раньше этого никогда не показывал, он, без сомнения, сильный гипнотизер, хотя и держит это в секрете. А вчера перепил, не сдержался… Гипноз, в отличие от всякого ведьмовства, – вещь вполне материалистическая, присутствующая в жизни, признанная наукой, ничего общего не имеющая с колдовством. Мы с Энкелем с ним согласились. Я и сейчас считаю, что доктор был прав: гипноз – это объективная реальность, а колдовство – сказки. В общем, это был единичный эпизод. Никогда прежде и никогда потом Гильферинг не демонстрировал ничего странного. О казусе с вилкой он никогда не заговаривал, и мы с Энкелем его никогда не расспрашивали. В конце концов, гипноз – его личное дело, он не циркач и не врач, может сколько угодно держать это при себе…

– Ну а Кольвейс? – спросил я.

– Вот тут должен вас разочаровать, – хмыкнул Крамер. – За все время, что я его знал, он ничем таким себя не проявил. И, насколько я могу судить, ко всей чертовщине относился крайне скептически. Больше и сказать нечего…

Судя по лицу, он с удовольствием задал бы мне закономерный вопрос: какого черта я при исполнении служебных обязанностей завел разговор о таких вещах? Но, видимо, подозревал, что ответа не дождется – и не дождался бы, я постарался бы отделаться какой-нибудь отговоркой.