Пляска в степи

Стрелы, копья, камни… Это понимали все, кроме женщин и детей.

— Будем умирать, — и он широко улыбнулся. — Будем умирать за нашу землю и за нашего князя. Но умирать мы с вами, братцы, будем долго. И сперва перебьем все святополковское отродье до последнего прихвостня.

— Тогда можно и не умирать, воевода! — кто-то из кметей развеселился."

"— Ну, стало быть, тогда и не будем! — отозвался дядька Крут, и усталые лица мужчин на пару мгновений разгладили улыбки.

— Женщины с детьми пусть уходят лесом, коли эти ублюдки прорвутся, — снова заговорил воевода, когда стих негромкий смех. — А мы уж с вами поднатужимся и добудем для них хоть полденечка, а лучше целый!

— Да куда им уходить… коли б ведали, что жив наш князь… А так…

— Боярин Гостивит уже утек, лодка его груженая ушла.

— Чтоб она у него, у собаки, перевернулась да на дно легла!

— С таким-то толстяком недолго…

Воевода стоял и слушал, о чем говорили кмети, а потом вскинул вверх руку, потребовав тишины.

— Князь наш жив! Я в это верю крепко, и также следует вам! Будем биться до последнего, но его не посрамим! За князя! За Ярослава!

— За князя! — согласно грянула гридь и зазвенела мечами, застучала о щиты. — За Ярослава!!!

С его именем на устах и пойдут они завтра умирать.

Дядька Крут вздохнул. Нынче ему предстояло поговорить еще с княгиней и сказать, что рано-рано на рассвете предстоит ей уплыть из Ладоги на лодке, которую он давно для нее подготовил. Непростой его ждет разговор. Звенислава Вышатовна не согласится, но нужно добром ее уговорить. Не волочь же силой непраздную княгиню…

Он провел ладонью по лицу, еще пуще размазав грязь, и, задрав голову, посмотрел на небо.

«Видит светлый Перун, ЯркО, что смог — я сделал. Простишь ли ты старика, что не сдюжил дом твой оборонить? И княгиню твою не защитил… княжон невесть куда отправил…».

Непросто далось это воеводе. С трудом он признался самому себе, что падет Ладога — не завтра, так через день. Он-то костьми ляжет вместе с гридью, да токмо не поможет это. Возьмет Святополк городище…

— Напрасно кручинишься раньше времени, воевода, — на него ясными глазами смотрела знахарка, вышедшая из клети, где лежали раненые. — Все еще изменится.

— Ты бы тоже уходила завтра, — буркнул он. — Княгине подсобишь, когда ее час настанет.

— Я ей здесь пригожусь, — Зима Ингваровна улыбнулась мягко — словно по лицу его погладила.

— Не могу тебя заставить, — он развел руками и шагнул в сторону, когда знахарка снова позвала его, заставив остановиться.

— Ты серчаешь на меня. Я ведаю, — он слышал в ее голосе сожаление. — Но есть такие долги, воевода, которые ты должен выплатить, как бы горько тебе потом ни было.

— А тебе было горько? — он стоял к ней спиной, повернув в сторону лицо.

— Было, — усмехнулась знахарка.